ПРОЕКТЫ ВЛАДИМИРА СОКОВНИНА

Главная <<< следующая страница >>> 1c. 2c. 3c. 4c. 5c. 6c. 7c. 8c. 9c. 11с. 12с. заключительная

Массовая фасцинация, Гитлер и социальная шизофренизация

I. Массовая фасцинация (из книги В. Соковнин. ФАСЦИНОЛОГ. Изд-во АФА. 2009)

Что такое массовая фасцинация?

Мир можно воспринимать как некое зрелище, не участвуя в нем. На берег чукотского лимана выходят люди и сидят, устремив мечтательный взор к воде и далям. Сидят часами, часто в состоянии алкогольного опьянения. Рядом сидят другие – сотни. И все смотрят молча. Каждый одинок в своем созерцании. Не буду оценивать феномен с точки зрения психологии. Важно представить себе эту картину массового выхода одиночек к лиману и созерцания.

Но вот другой не менее реальный пример созерцания, но уже с активным массовым включением в зрелище. На площади перед собором Св. Петра в Ватикане появляется папа и осеняет крестом огромную толпу верующих. Все благоговейно, некоторые даже со слезами, ликуют и внемлют папе. И именно потому, что видят его все сразу по механизмам эмоциональной индукции и заражения переживание усиливается, обретает качество эмоциональной волны и общего настроения. Налицо массовая фасцинация.

Фейерверки и салюты в одиночку не смотрят – теряется смысл ликования вместе со всеми. Радость от салюта и фейерверка бывает просто ошеломительной. Пиротехника превратилась в искусство массовой радости, в свете же теории фасцинации – в искусство визуальной массовой фасцинации . Французский философ-эстетик Жан-Франсуа Лиотар объявляет единственно великим искусством пиротехнику, определив ее как «бесполезное сжигание энергии радости». О радости – бесспорное замечание. Но бесполезно ли это «сжигание радости»? Не является ли пиротехника, зажигающая фейерверки, великой пользой, даруя людям целительную фасцинацию восторга? Причем фасцинацию массовую, ибо салюты и фейерверки предназначены для украшения массовых празднеств и торжеств. Радость, зажигаемая фейерверками, уравнивает всех, на миг делает восторженным братством единого волнения и восхищения, со–участниками со–радости, едиными в восторженном ликовании. Вряд ли есть хоть один человек, которого фейерверки оставили бы равнодушным. Неудивительно, что начало третьего тысячелетия открыло эру нового поколения пиротехники, позволяющей устраивать в небе небывалые по масштабам и вариациям световые спектакли. Фестивали фейерверков давно перешагнули национальные границы и стали международными, собирающими на свои показы тысячи восторженных зрителей. По крупным городам уже разъезжают с шоу-фейерверками коммерческие фирмы: за радость люди во все времена готовы щедро платить. Восторг и ликование далеко не бесполезные состояния человеческой психики. Хотя бы даже психотерапевтическое, убивающее скуку и прогоняющую апатию и депрессии.

Фейерверк – символ чистой массовой фасцинации, образ для всех без исключения радующих сенсорику массовых зрелищ, зрительный знак для древнего римского народного зова – «Зрелищ!» Запустите в момент массовых беспорядков или протестных экстремистских демонстраций фейерверк и энергия агрессии мгновенно спадет, уступив место смягчающей души энергии восторга. Жаль, для исполнения подобного эксперимента нет ночного неба в моменты дневных демонстраций. Фейерверки были и остаются любимым развлечением детей и огромной части взрослых. Праздник без фейерверка как свадьба без жениха и невесты.

Опираясь на образ массового восторга в момент праздничных салютов и фестивалей фейерверков, массовую фасцинацию можно определить как аффектированное воздействие сигнала-Образа, вызывающее очарование (восхищение, благоговение, восторг, экстаз) или испуг-страх (до панического ужаса, ) одновременно у большой группы людей.

Примерами массового фасцинирующего действия сигнала-Образа и фасцинирующей аффектированной реакции могут служить праздничные парады и торжества, театральные, игровые, ритуальные, национально-праздничные массовые зрелища, шоу-концерты, карнавалы. Массовые эмоции всегда фасцинативны, доминантны и глубоки, так как к их механизмам подключается эмоциональный резонанс и заражение. Пример, ставший банальным и кочующим, – средневековые пляски Витта.

Массовая фасцинация может воздействовать на некое множество людей, как объединенных местом и действием (зрители на стадионе, в театре и кинозале, участники массового стихийного митинга или массового организованного шествия), так и разобщенных в пространстве, если у них есть сознание одномоментности восприятия некоторого чарующего или шокирующего воздействия (трансляции по ТВ или радио). При трансляции шоу на телевидении для создания эффекта массовости часто служит группа зрителей в помещении, откуда ведется трансляция.

Массовость восприятия есть по сути своей реализация закона слияния в единство телесной дискретности (дисперстности) живого. Потребность единения заложена уже в разделении полов и необходимости воспроизводить потомство и ухаживать за ним. Там, где есть переживающая единение диада, зарождается общее настроение и аффект. В группе это свойство диадного симпатического воздействия усиливается многократно и достигает иногда уровня массового автоматизма, как у стада овец, бросающегося за вожаком в пропасть. Фасцинативный в своей основе эффект группы наблюдается уже у одноклеточных. Массовая фасцинация пронизывает все стадно-стайные рефлексы и действия и в этом качестве является одним из фундаментальных врожденных поведенческих рефлексов, способствующих процессу выживания популяции.

У людей массовая фасцинация служит функциональным механизмом родового единения и групповой защиты и пронизывает собой любые процессы социальной идентификации и индоктринации. Идентификация с группой всегда проходит через массовую фасцинацию коллективного ритуала, зомбирования речевыми и ударными нагнетающими ритмами, ритмическими коллективными движениями, доводящими психику участников до изнеможения и транса, болевыми общими истязаниями и унижениями и такими же, но контрастными поглаживаниями и ободрениями и т. д., что создает невыразимое состояние экстатического единства с группой. Охота стада пралюдей и защита его от окружающих хищников были тяжелы. Но если поохотились удачно, наступал праздник, ликование, благодарение тайным духам природы и тому, что были все вместе и заодно. Это были праздники, содержанием которых была не только радость бытия, но и ритуал единения, солидарности, укрепления социальности. Готтентоты после удачной охоты устраивают праздничное ликование и танцуют до состояний экстаза и транса.

Массовый танец племени, хоровое пение, там-тамы и бубны служили с первобытных времен способами заряжения и заражения социума энергией оптимизма, воодушевления, единения, поднятия эмоционального тонуса и боевого духа. Дополненные сексуальным оргаистическим всплеском как дополнительным подкреплением всеобщей запоминающейся радости, массовые ритуальные празднества тысячи лет служили цементирующим родо-племенное единство средством.

Технология фейерверка и массового танца могут стать образом технологий для массовой шизофренизации населения. Эффективно использовали это свойство массовой фасцинации объединять людей в радостно-чувственную массу устроители массовых шествий, парадов и зрелищных партийных собраний фашисты Италии и Германии. Так проходили и празднества-триумфы в древнем Риме. Гитлер использовал массовую фасцинирующую психотехнику для формирования подсознательной энергии величия расы, поднятия ее внутренними нейрофизиологическими механизмами на верхнюю ступеньку пирамиды величия. Человек, проходящий через радующие взор и душу жернова парадов, маршей, огней, салютов, фейерверков, гимнов превращался в одурманенного зомби с непрекращающимся фасцинативным радостным гулом в мозгу, и он готов был следовать как стадо баранов даже на бойню. Это лучше и раньше других осознал Сергей Чахотин, красный Геббельс, как его окрестили в Германии. Он пытался противопоставить психотехникам Геббельса свои конструкции массовых шествий и эффектов, и там, где к нему прислушались и реализовали его технологии, коммунисты побеждали фашистов, завоевывая симпатии населения.

Пространство массовой фасцинации: холмы, стадионы, площади, форумы, радио- и телеэфир, само небо (когда его используют как фон для цветосветовых эффектов) – это социально организованное пространство. Замечательно организованные пространства для массового общения и массовой фасцинации изобрели древние греки и римляне. Я имею в виду древнегреческий театр и римский Колизей.

Общая радость и общая печаль необходимы человеку в первую очередь для сцепления в общность и подкрепления принадлежности к этой родной общности. Чувство локтя придает уверенности, надежности, энергии продуктивного действия, будь то охота или война. Зрелище увеличивает силы и вдохновляет, нацеливает в одну точку индивидуальные энергии и создает общее настроение. Таким образом, можно с уверенностью сказать, что фасцинация зрелища является могучим управляющим феноменом, заложенным в эволюцию общества с самого его зарождения, поскольку возникавшее тысячи лет назад общество было не суммой разрозненных особей, а структурно и функционально организованным единством особей, которое необходимо было постоянно поддерживать в состоянии структурного стабильного единства. Без радости единства и любви этого было бы невозможно достигнуть. Жизненная необходимость единения функционально обеспечивалась групповым внушением и массовой фасцинацией, и в первую очередь в массово-ритуальных зрелищных формах, т. е. по существу своему формах театрализованных, игровых, ритмических и музыкальных, речитативных и стиховых, ряженых и раскрашенных.

Таким образом, можно сделать заключение, что массовая фасцинация есть самое эффективное средство реализации врожденной потребности единения и родства в человеческом обществе и в этом своем качестве она является могучим средством социального управления массовым сознанием и поведением. Императоры Древнего Рима вполне сознательно изобрели Колизей и протиражировали его по всей империи.

Доскучались до праздника

Основополагающей формой массового общения, невозможной без массовой фасцинации, и по сути, представляющей собой ее реализацию, является праздник.

Праздник – неотъемлемая составляющая человеческого группового взаимодействия со времен появления homo sapiens. Человек нуждался не только в единении, в солидарности, в круговороте стрессово-экстремального бытия, он, как в воздухе, нуждался в хорошем оптимистическом настроении. Праздник изгонял стрессы и скуку, люди тосковали без эмоциональной подпитки друг друга. Уже у обезьян наблюдается эффект слияния, когда в стрессовой ситуации они бросаются друг к другу и обнимаются, прижимаются. Это часто видела Дж. Гудолл, наблюдавшая жизнь шимпанзе в полевых условиях. В первую очередь, конечно же, этот образ поведения типичен для матери и детенышей, но в круг такой взаимной подпитки включаются также сестры-братья и груминговые партнеры.

Философ Э. Финк пишет: «Праздник прерывает череду отягченных заботами дней, он отграничен от серого однообразия будней, отделен и возвышен как нечто необычное, особенное, редкое. Но совершенно недостаточно определять праздник только через противопоставление его будням, ибо праздник имеет значение и для будней, которым необходимы возвеселение, радость и прояснение. Праздник извлечен из потока будничных событий, чтобы служить им маяком, чтобы озарять их. Он обладает репрезентативной, замещающей функцией. В архаическом обществе яснее видна сущность праздника, нежели в нивелированной временной последовательности нашей действительности... Там, где дни и годы все еще измеряются по ходу солнца и звезд, там празднуют солнцевороты, времена года, различные космические события, от которых зависит земная жизнь, там празднуют также урожай, который принесло обработанное поле, победу над врагом отчизны, брачные торжества и роды, даже смерть празднично справляется как поминовение предков. В праздничном хороводе переплетаются музыка и танец, в хороводе, который есть нечто большее, нежели непосредственное выражение радости… На заре истории праздник украшался боевыми играми воинов, благодарением за урожай земледельцев, жертвой, приносимой мертвым, танцевальной игрой юношей и девушек и маскарадом, который ставил все бытие в зримое присутствие сценического представления».

Можно сказать, что человек отличается от животных тем, что он выдумал праздники как способ оптимизации единства и стал празднующим существом, скучающим без праздника. Даль уловил это понимание роли праздника, записав в своем Словаре фразу «доскучались до праздника». Праздник взрывает скуку как фейерверк темное небо.

Радость сексуальных оргий

Очень важно, как мне кажется, подчеркнуть то, что первобытный праздник радости-единения людей включал в себя две непременные составляющие, которые дошли и до наших дней. Первая – это разгул страстей, раскрепощающий сексуальный инстинкт и стимулирующий сексуальное возбуждение. Наиболее законченное проявление эта составляющая первобытного праздника проявляет себя в коллективных сексуальных оргиях, отмечаемых всеми этнологами и этнографами. В. Тэрнер, объясняя оргиастический характер празднеств у примитивных племен аргументирует его тем, что у отдельных членов социума накапливается негативная энергия будней, она должна быть снята, выключена обществом, так как опасна для его структурной стабильности. К этому он добавляет еще и то, что нигде, как в слиянии тел, не проявляет себя с особой животной силой единство. Таким образом, общество не только выпускает пар негативных настроений, но даже специально, подчеркнуто стимулирует оргиастичность, чтобы достигнуть почти биологического слияния в социум. Неотъемлемость сексуальной групповой свободы в праздниках древних народов и так называемых примитивных племен отмечена во всех исследованиях их жизни. В какой-то мере эта составляющая массовых праздников дошла и до наших дней. Достаточно большая сексуальная свобода отмечается в современных карнавальных праздниках, лавпарадах, праздниках молодежных субкультур. Когда прошел знаменитый Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Москве, через год появилось на свет множество смуглых новорожденных, которых в народе остроумно окрестили «дети фестиваля».

Дж. Фрэзер на основе анализа обширнейшего этнографического материала также пришел к выводу, что в первобытных социумах сексуальные оргии представляли собой символизацию единства рода. Он пишет в знаменитой своей книге «Золотая ветвь»: «Во все времена во всех культурах перед человеком стоит один и тот же вопрос: как преодолеть отделенность, как достичь единства, как выйти за пределы своей собственной индивидуальной жизни и обрести единение... чем больше человеческий род... отделялся от природного мира, тем более напряженной становилась потребность находить новые пути преодоления отделенности.

Один путь достижения этой цели составляет все виды оргиастических состояний. Они могут иметь форму транса, в который человек вводит себя сам или с помощью наркотиков. Многие ритуалы примитивных племен представляют живую картину такого типа решения проблемы. В трансовом состоянии экзальтации исчезает внешний мир, а вместе с ним и чувство отделенности от него. Ввиду того, что эти ритуалы практиковались сообща, сюда прибавлялось переживание слиянности с группой, которое делало это решение еще более эффективным. Близко связано и часто смешивается с этим оргиастическим решением проблемы сексуальное переживание. Сексуальное удовлетворение может вызвать состояние, подобное производственному или действием определенных наркотиков. Обряды коллективных сексуальных оргий были частью многих примитивных ритуалов. Кажется, что после оргиастического переживания человек может на некоторое время расстаться со страданием, которое во многом проистекает из его отделенности. Постепенно тревожное напряжение опять нарастает и снова спадает благодаря повторному исполнению ритуала.

Пока эти оргиастические состояния входят в общую практику племени, они не порождают чувства тревоги и вины. Поступать так – правильно и даже добродетельно, потому что это путь, которым идут все, одобренный и поощряемый врачевателями и жрецами; следовательно, нет причины чувствовать вину или стыд».

Суммируя данные о сексуальных групповых оргиях, Дж. Фрэзер пришел к выводу, что все эти формы оргиастических празднеств характеризуются тем, что они «сильны и даже бурны и захватывают всего человека целиком – и ум, и тело». Известно также, что после подобной «повальной сексуальности» всегда наступала фаза общего отдыха, восстановления сил.

Массовая оргиастичность сопровождалась также межполовым поддразниваем, подзадориванием, своеобразной драматургией разжигания половых страстей и включала субфасцинацию в виде массовой театрализованной непристойности с распеванием скабрезных песен и куплетов, межполовым сексуальным вышучиванием, как это показал В. Тернер в замечательной книге «Этнос и ритуал».

Массовый хохот весьма полезен

Вторая составляющая массовых празднеств – ироническо-насмешливое веселье, подчеркивающее смешные и требующие осмеяния стороны социального бытия. Это проявляется особенно отчетливо в пародийных смеховых празднествах, ритуалах и карнавалах.

Рене Генон, рассуждая о смысле «карнавальных» праздников, отмечает, что в Средние века были широко распространены «некоторые поистине диковинные праздники: «праздник осла», во время которого это животное, чья чисто «сатанинская» символика хорошо известна во всех традициях, вводилось внутрь церкви, где занимало почетное место и окружалось поразительными знаками внимания, и «праздник дураков», в ходе которого низшее духовенство предавалось гнуснейшему непотребству, пародируя одновременно на церковную иерархию и саму литургию. Чем объяснить, что подобные действия, носящие пародийный и даже «кощунственный» характер, не только допускались, но в какой-то мере официально поощрялись в такую эпоху, как Средневековье? Назовем также древнеримские сатурналии, к которым, скорее всего, непосредственно восходит современный карнавал: во время этих празднеств рабы помыкали господами, а те им прислуживали, мир как бы опрокидывался тогда «вверх тормашками», все делалось вопреки установленному порядку… В этом и состоит истинный смысл рассматриваемых нами праздников: он заключается в том, чтобы каким-то образом «канализировать» эти влечения и сделать их, насколько это возможно, безопасными, дав им возможность проявиться лишь на краткое время и при строго определенных обстоятельствах, заключив их тем самым в тесные рамки, которых они не в силах переступить. В противном случае эти склонности, не получая минимального удовлетворения, требуемого современным состоянием человечества, могли бы вызвать своего рода взрыв, чьи последствия сказались бы на всей совокупности как индивидуального, так и коллективного бытия, послужив причиной куда худшего беспорядка, чем тот, который допускается всего на несколько дней, специально отведенных для этой цели, и который, кроме того, куда менее страшен, поскольку он отчасти «регулируется» этими ограничениями, ибо, с одной стороны, карнавальные дни как бы выпадают из обычного распорядка вещей, не оказывая на него сколько-нибудь значительного влияния, а с другой — тот факт, что в них нет ничего непредвиденного, в некотором роде «нормализует» сам разлад и включает его во всеобщий порядок).

Праздник – это торжество коммунитас, общности, смещения иерархических и нормативных структур в сторону регрессивного хаоса, освобождающего от напряжения строго структурированной повседневности и накопленных конфликтов. Праздник – это групповой, всеобщий «улет» социума в состояние почти анархической свободы и телесно-биологической раскрепощенности, необходимых для последующей организованности и сплоченности. Поэтому сексуальность и пародийность – неотъемлемые составляющие любого истинно этнического народного празднества, особенно проявляющие себя в таких праздниках, как сатурналии и вакханалии, карнавалы и маскарады.

Игровое зрелище фасцинирует до чертиков!

Но есть еще одно существенное для любого празднества качество, которого всегда ждут и которое так любимо людьми. Это – игра. Праздник можно рассматривать как сложную, сценарно и театрально организованную игру.

М. М. Бахтин писал: «Для понимания сущности праздника важно понятие игры как особой смыслообразующей формы общения людей», праздник — «это сама жизнь, оформленная игровым способом». Праздники включали в себя и специально изобретенные игры, которые могли даже затем вычленяться из праздника и становиться самобытным ритуалом или мини-праздником. К таким отдельным игровым включениям и праздникам-играм можно отнести русские кулачные бои, просуществовавшие в некоторых регионах России до середины XX в. (я, будучи подростком, видел их еще в 1952-1953 гг. в с. Елошное Курганской области), и корриду San Fermin в испанском городе Памплона.

В. Савчук так описывает русские кулачные праздники: «Они устраивались на Масленицу, на Святки, на Илью Пророка. Это были поистине всенародно любимые праздники. Вот как повествует о них Г. И. Фомин, который, начав с осуждения этих «пережитков», как нецивилизованных, противных общественной морали, и религиозным представлениям, мало-помалу, словно втягиваясь и подчиняясь логике праздника, сглаживает в своем повествовании суждения и вкрапляет нотки одобрения по поводу честных правил боя, восторга его участников, комичного выхода на лед (бои обычно проводились на реке) древнего деда, который и с печи-то слезал изредка, но возбудившись и получив пару крепких ударов, отдыхал, а затем вновь с радостным возбуждением бросался в толпу бьющихся, говоря в итоге, что вот де дожил еще до одного праздника. <…> После боя «только что отчаянно дравшиеся, как заклятые враги, люди стояли теперь рядом друг с другом, мирно закуривали и оживленно беседовали о бое… Жалоб, злобы, стонов не слышно нигде. Настроение у всех совершенно мирное. В некоторых местах толпы слышен дружный смех. Смеются и победители, и смеются с окровавленными лицами побежденные». Каждый после боя «рассказывал, кого он ударил, кто его ударил и как ударил. Рассказывал страстно, с увлечением, как охотник о том или ином интересном случае на охоте, как спортсмен. И опять, ни тени злобы и затаенной мести в этих рассказах, – пишет Г. И. Фомин, – я не заметил». Попытки милиции разогнать дерущихся, тогда, в начале 20-х годов, так ни к чему и не привели. «Последнюю радость у нас отнимаете», – протестовали сами кулачники. Но ведь за радость, за праздник необходимо было платить: «По окончании боя многие из гостей разъезжались по домам с поломанными ребрами, с выбитыми и подбитыми глазами, оглушенными на одно или оба уха от разрыва барабанных перепонок, и чем больше таких искалеченных людей дает бой, тем больше он возбуждает разговоров, тем большую славу имеет это село и тем больше любителей привлекает оно на свои бои, а если в результате боя бывает даже одно или два убийства, особенно укрепляет славу его кулачных боев». Как видим, плата не малая, но ведь темперамент и силу какую обуздывали сии народные «потехи»!

«Плата немалая» имеет место и в корриде праздника San Fermin у испанцев, который каждый год проходит с 6 по 14 июля в испанском городе Памплона. Коррида выходит с закрытых арен прямо на улицы города. В 8 утра по сигналу открываются двери загонов, и обезумевшие от внезапной свободы быки бросаются по городским улицам в направлении стадиона. А перед быками несутся люди. Традиция проведения гонок с быками берет свое начало в 1591 г. В то время состязание носило практический характер – быков просто загоняли на арену корриды. Сейчас же это экстремальный спорт, забава, тест на смелость. Сами же испанцы San Fermin рассматривают еще и как праздник посвящения юноши в мужчину, не случайно в «энсьерро» участвуют в основном юноши. «Именно в тот момент, когда испанец бежит впереди быка, проявляя смелость и отвагу, он побеждает в себе труса, становится мужчиной» – говорят памплонцы. А струсить есть от чего. Ведь единственное «оружие», которое позволено «corredores», бегущим, – это свернутая газета.

И смельчаки находятся. На старых фотографиях, где запечатлена «encierro» времен Хемингуэя, можно видеть приблизительно сотню бегунов. Сейчас по тем же улицам за те же 2–3 минуты гонки бегут уже по 15 тыс. смельчаков. Большая часть из них – жадные до адреналина туристы. Рекордным по количеству жертв стал 1924 г., когда быки растерзали 13 и ранили 200 человек. И, что удивительно, большая часть тех, кто был ранен в этой сумасшедшей гонке, приезжают на San Fermin снова.

Подобного рода экстремальные праздничные игры существуют у всех народов планеты.

Фасцинация массовых зрелищ

Массовая фасцинация – лучший способ управления массами посредством формирования наркотически блаженного состояния психики, массового удовлетворенного настроения, каким бывает настроение болельщиков после успешного для их команды футбольного матча или после массовых гуляний с пивом, салютами и фейерверками...

Массовая фасцинация невозможна без экстремальности сигналов-Образов (зрелищ) и аффектов. На стадионах от накала страстей иногда умирают.

В. М. Литвинский справедливо, на мой взгляд, полагает, что «феномен зрелища представляет, без сомнения, универсальную константу человеческою существования, имеющую кросскультурный характер. Священный ритуал, шествие, танец, театр, карнавал, публичная казнь, спортивное состязание, эротическое шоу, наконец, массовое спортивное представление или спортивный театр образуют сложное явление культуры со своей структурой и динамикой. …Очевидно, что само зрелище предстает как нечто происходящее в перцептивном поле наблюдателя, как нечто, обладающее статусом событийности, которая придает зрелищу яркий, впечатляющий характер, делает его предметом незабываемого переживания».

Зрелище – то, что опирается на зрение и без зрения невозможно. Человеческая цивилизация – это зрелищная цивилизация. Массовое со-зрение необходимо для массовой суггестии-объединения в единое настроение. Зрелище, объединяя некое множество людей срежиссированной и срепетированной картиной, поднимает участников до смысла этой картины. В этом великое социальное значение ритуала как формы массового активного зрелища-действия и заложенной в нем фасцинации символов и смысла. Но зрелище, внушая единство, с таким же успехом может и опускать его участников до уровня разъяренной толпы, которой режиссер задал доминантную эмоцию и направление разрушительного действия.

В массовых зрелищах заключена замечательная энергетика и психотехника единения людей. Зрелище-театр рассчитано на массовую радость и в этом смысле тоже имеет в своих глубинах социальное назначение. Жажда зрелищ должна учитываться любой властью, это знал уже Перикл и римские императоры. Нерон устраивал зрелища небывалого масштаба и смысла: он поджег Рим, а затем устроил массовую казнь христиан на арене Колизея с распятыми на крестах и львами, разрывающими тела христиан. Так он перевел гнев на невинных, да еще и закрепил римлян соучастием в зрелищной расправе, придав ей смысл справедливого наказания.

Не зрелище как таковое создает единство социума, но оно является внутренней функциональной единицей режиссуры формирования этого единства и этносов. Этнос скрепляется ритуалами-зрелищами. Невозможна без зрелищного ритуала и религия этноса. С возникновением общества возникает и группа людей – руководителей, режиссеров и лидеров зрелищ. Прежде всего это вожди, колдуны и шаманы, а позже – касты жрецов и церимониемейстеры.

В. Пикуль приводит в романе «Фаворит» такой забавный пример срежиссированного зрелища: «Поезд императрицы, выехав из Петербурга, растянулся на 14 верст, дорога до Царского Села была обставлена красочными транспарантами, дачи богатеев-вельмож соперничали меж собою в искусстве иллюминации, горящие пирамиды освещали путь. Неожиданно впереди поезда раздался ужасающий грохот, из вечерней тьмы возник конус гигантской горы, кратер которой с гулом выплескивал бурную лаву. Екатерина любезно объяснила Генриху:

– Я давно хотела посмотреть на извержение Везувия...

Это «заговорила» Пулковская гора, которую русские пиротехники за одну ночь превратили в итальянский вулкан, выбрасывающий к небу потоки суматошного огня. Было уже совсем темно, когда двор прибыл в Царское Село, где сразу же начался маскарад. Екатерина явилась в костюме голландской кофейницы, с маскою на лице».

Древние греки настолько наркотически любили зрелища, что в зрелище превращали даже войну, во всяком случае подготовку к войне и проводы своих воинов в военные походы. Исторические события, связанные с походом на Сицилию в 416–414 гг. до н.э., показывают это во всей красе. Страстное увлечение большинства народа сицилийским походом было настолько велико, что даже тот, кому эта затея была не по душе, молчал из опасения прослыть неблагонамеренным гражданином. Выделяя этот штрих в огромной истории Древней Греции, хочу обратить внимание на эту любопытную особенность психологии афинян (а возможно и всех греков той поры): на их стремление покрасоваться, продемонстрировать и мощь, и великолепие одновременно. Фукидид пишет по этому поводу в своей знаменитой «Истории», что на проводы эскадры в поход «в Пирей спустилось, можно сказать, все население города – граждане и иностранцы… В этот момент разлуки и предвидения опасностей афинян охватила куда более сильная тревога за исход экспедиции, чем во время решающего голосования в народном собрании. Но все же созерцание всех мощных приготовлений, находящихся перед их глазами, внушало гражданам и некоторую бодрость. Чужеземцы же и остальной народ собрались ради этого величественного зрелища, понимая, что дело идет о предприятии замечательном и превосходящем всякое воображение. Действительно, столь дорогостоящий и великолепный флот никогда еще до того времени не снаряжало и не спускало на воду ни одно эллинское государство… Триерархи (капитаны триер. – В. С. )… снабдили корабли разрисованными носовыми значками и украсили дорогой внутренней отделкой, причем каждый триерарх стремился сделать свой корабль самым красивым и быстроходным. Сухопутное войско состояло из отборных людей, которые всячески старались превзойти друг друга своим снаряжением и доспехами… все это казалось скорее демонстрацией мощи и богатства афинян, чем сборами в поход на врага… Этот поход стал знаменитым и возбуждал не меньше удивления смелостью предприятия и великолепием являемого зрелища, чем превосходством боевой мощи над врагом, против которого он шел». Зрелища, театральность представляли собой одну из частей души древнего грека. Военный поход для них наряду с прочим должен был быть обставлен, оформлен по законам красоты, он обязан был быть красивым походом. Мысли о тяготах, опасностях, жертвах и крови отступали перед желанием видеть величественное зрелище грандиозности предприятия. Что ж, и в этом греки преуспели. Кстати, поход на Сиракузы закончился более чем плачевно, по сути поражение в Сицилии приблизило крах и закат Афин. Такова оказалась цена необузданного влияния массовой фасцинации величия и гордости Афин, которая отключила на время рациональный разум афинян.

Не так ли собирались и отправлялись в авантюрные военные походы в гораздо более поздние времена крестоносцы, являя собой тоже по-своему грандиозные по великолепию и театральности зрелища?

Внешний вид, облик военных приготовлений всегда, видимо, очаровывал человека и помогал ему обрести эйфорию победоносности, столь важную для настроя на победу. Позже страшный лик военной мясорубки приводил людей в чувство и отрезвление, но было уже поздно – машина была запущена и обязана была совершить свое убийственное действие. До следующей человеческой бойни с дьявольским красочно-возбуждающим зрелищем приготовлений.

Древнегреческий театр как форма массовой фасцинации

Но греки изобрели и то пространство-место, которое с тех пор стало типичным местом массового общения и массовой фасцинации человечества. Они изобрели амфитеатр и театр.

Пойти в театр – это означало для древнего грека испытать радостное волнение уже от одной мысли «пойти». Собраться вместе, чтобы стать зрителями общего для всех театрального представления и предлагаемого драматургами смысла, испытать синэргические чувства – такова древняя функция театра и массового фасцинативного общения посредством театра.

Праздников у афинян было более 200 в году, и обходились они недешево. Перикла, который увеличил число праздников, противники обвиняли в том, что он таким способом покупает симпатии демоса. Но он прекрасно понимал, что пышные торжества – это тоже политика. Во-первых, престиж. Пусть все приезжающие в Афины убеждаются в том, сколь богата и сильна афинская держава. А во-вторых, в Афинах, где ведут споры философы, где знаменитые художники, скульпторы, архитекторы создают произведения, отмеченные высочайшим вкусом, где на каждом шагу люди соприкасаются с прекрасным, где даже самый бедный ремесленник знает грамоту, — народ достоин зрелищ, которые устраиваются для него. Он умеет отдыхать и веселиться, охотно участвует в процессиях во время празднеств и искренне переживает во время представлений. Перикл предложил учредить особую театральную кассу – феорикон. Все желающие (прежде всего малосостоятельные афиняне) могли получать из нее во время праздников по два обола ежедневно – специально для посещения спектаклей. Театральные дни были событием, которого ждали целый год. Театр позволял вырваться из повседневности, окунуться в торжественную, праздничную атмосферу. Он вызывал слезы и улыбки, задавал вопросы, заставлял размышлять, давать оценки. Мифологические сюжеты не мешали драматургам говорить о том, что волновало современников. Комедия же носила в ту эпоху откровенно политический характер. Она высмеивала конкретных деятелей, критиковала различные стороны государственной жизни. Она не щадила никого, даже сам демос, изображая его немощным старцем, падким на лесть, легко становящимся игрушкой в руках демагогов (именно она окончательно скомпрометировала это слово, сделав его синонимом развязного болтуна, обманщика и корыстолюбца, заигрывающего с народом).

Доставалось и Периклу. Поэт Кратин выводил его в своих комедиях, называя его «сыном Зевса и Смуты». Он издевался над сооружением им Длинных стен. Насмешки вызвало и предпринятое по инициативе Перикла строительство Одеона — специального здания для соревнований певцов и танцоров .

Древнегреческий театр был той формой массовой фасцинации, которая захватывала сразу и художественно-эстетические, и политические, и социализаторские чувства. Великое фасцинирующее изобретение! К нему следует добавить еще и столь же великое изобретение греков – Олимпийские игры, ставшие в современном мире общечеловеческим зрелищем.

Колизей как символ массового фасцинирования населения

Другим местом для массовой фасцинации, изобретенным в древности, был Колизей. В отличие от греческого театра, Колизей был специализирован именно на массовых зрелищах, к которым древние римляне имели буквально наркотическое пристрастие.

Одно только перечисление того, что показывали народу в Колизее, кроме известных всему образованному миру гладиаторских схваток, может привести в изумление и содрогание. Тут и морские сражения, и схватки с хищными животными, и растерзание львами и тиграми преступников, и даже зоофилия во всех мыслимых видах, до совокупления женщин с гепардами, шимпанзе, жеребцами и ослами. Надо отметить, что римляне очень любили представления на мифологические сюжеты. Зевс, царь богов, часто насиловал молодых девушек, принимая облик различных животных, поэтому такие сцены часто разыгрывались на арене Колизея, в их режиссуре особенно преуспел некий Карпофор, который создавал сцены изнасилования быком молодой девушки, изображавшей Европу. Зрители были от таких сцен в восторге и неистово аплодировали.

Если древнегреческий театр был местом политического просвещения и политической драматургии масс, то Колизей являл собой символ вырвавшегося на авансцену популизма массового желания: «Зрелищ!» Точнее, конечно же , – «Хлеба и зрелищ!» – на голодный желудок не до гладиаторов. Отметим главное отличие массовой фасцинации у греков эпохи Перикла и римлян эпохи императоров. Если греки любили зрелища для пользы духа, то римлянам нужны были зрелища ради услаждения низменных инстинктов кровожадности и экстремальности ощущений. Сравнение показывает, насколько отличаются друг от друга массовая фасцинация (у греков) и массовая субфасцинация (у римлян).

Колизей – символ величия и могущества Рима, на протяжении многих веков являлся местом, равного которому по накалу кипевших там страстей просто не было: проходившие на арене Колизея гладиаторские бои не на жизнь, а на смерть держали в напряжении десятки тысяч зрителей. В честь открытия амфитеатра в 80 г. н. э. были объявлены стодневные игры, в ходе которых римляне смогли увидеть бои многих сотен гладиаторов, а в боях гладиаторов с хищниками было убито огромное количество львов, тигров и других зверей. По размаху празднеств с открытием амфитеатра мог лишь сравниться тысячелетний юбилей Рима в 246 г., когда, по преданиям, на арене Колизея было убито 32 слона, 60 львов, 40 диких лошадей и десятки других животных – лоси, зебры, тигры, жирафы и гиппопотамы. Тогда же в смертельном бою состязались около 2 тыс. гладиаторов. Проведение боев между гладиаторами было прекращено только в 404 г., однако схватки гладиаторов с хищниками продолжались до конца VI в.

Колизей мог вместить до 70 тыс. зрителей, для которых были предусмотрены места согласно их социальному статусу.

Можно сказать, что Колизей является символом социально-управленческой философии «зрелищ!», философии, которая царствует и до сегодняшнего дня. Зрелища, дарящие массе людей экстремальные ощущения, – лучшее и эффективнейшее средство вытесняющей фасцинации, позволяющей отвлечь человека от праздных размышлений и не очень праздных намерений. Возможно поэтому зрелища, наряду с перманентными войнами, советовал государю Макиавелли.

Фасцинация массовых ритуальных жертвоприношений

Если веселый и торжественный праздник с общим весельем и сексуальной вольностью объединял род оптимистическим настроением, то к нему первобытный ум присоединил не менее фасцинативный контраст в виде коллективных ритуалов человеческих жертвоприношений. Причем у всех народов жертвоприношения начинались исторически с принесения в жертву членов собственного социума, а затем пленных.

Кровожадность и тяга к сценической зрелищности умерщвления себе подобных у человека как биологического и социального вида труднообъяснимы. В самом деле, как можно разумно объяснить умерщвление своего соплеменника при немногочисленности рода и огромной ценности каждой человеческой жизни в условиях крайней нестабильности численного состава. Тем не менее факт остается фактом, и все народы прошли через эпоху ритуальных человеческих жертвоприношений. Сам ритуал облекался в торжественные, исполненные детализацией приготовления и стройно отлаженные церемонии жертвенного убийства, которое затем очень часто переходило в разнузданно-экстремальные сексуальные оргии, цель которых в данном случае состояла, по-видимому, в разрядке напряжения от кровавого зрелища, а не только в подтверждении родового единства.

Акт жертвоприношения всегда экстремален. Трансгрессия жертвоприношения для всех его участников – это публично оформленное заглядывание за предел жизни, в смерть, своеобразная конвенция со смертью и смертоносными силами. Не исключено, что жертвоприношения создавались первобытными социумами стихийно, как антитеза оптимистическим праздникам, как способ формирования у членов социума страха и напряжения, которые запоминаются гораздо сильнее радости (вспомним функцию амигдалы!) и способны держать социум в состоянии дисциплины. Таким образом, формы массовой чарующей и массовой устрашающей фасцинации создавали хорошо отлаженный механизм-симбиоз напряженной спаянности социума.

Несколько иную и весьма оригинальную гипотезу об истоках массовых ритуалов человеческих жертвоприношений представил Б. Поршнев. Парадоксальная гипотеза Б. Поршнева, возможно, нащупывает путь к пониманию глубинных нейропсихологических механизмов гиперкровожадности человека и его устойчивой неугасающей агрессивности. Б. Поршнев представляет свой взгляд, подтверждая его анализом ритуалами инициации у примитивных племен: «Подростков, достигших половой зрелости (преимущественно мальчиков и в меньшей степени – девочек), выращенных в значительной изоляции от взрослого состава племени, подвергают довольно мучительным процедурам и даже частичному калечению, символизирующим умерщвление. Этот обряд совершается где-нибудь в лесу и выражает как бы принесение этих подростков в жертву и на съедение лесным чудовищам. Последние являются фантастическими замещениями некогда совсем не фантастических, а реальных пожирателей – палеоантропов, как и само действие являлось не спектаклем, а подлинным умерщвлением. О том, сколь великую роль у истоков человечества играло это явление, пережиточно сохранившееся в форме инициаций, наука узнала из замечательной книги В. Я. Проппа «Морфология сказки», показавшего, что огромная часть сказочно-мифологического фольклора представляет собою позднее преобразование и переосмысление одного и того же исходного ядра: принесения в жертву чудовищу юношей и девушек или, точнее, этого акта, преобразованного уже в разные варианты обряда инициации». Длительное сохранение человеческих жертвоприношений, уже обособившихся от функции служить кормовой базой палеоантропам, Б. Поршнев объясняет следующими причинами: в Центральной и Южной Америке крупный домашний скот почти отсутствовал и первобытный обряд сохранился до времени сложных культов, тогда как древние греки уже с незапамятных времен заменили человеческие жертвы подносимыми всякого ранга божествам жертвы умерщвляемого скота. Вполне «бессознательным» и стихийным интенсивным отбором палеоантропы и выделили из своих рядов особые популяции, ставшие затем особым видом. Обособляемая от скрещивания форма, видимо, отвечала прежде всего требованию податливости на интердикцию, на повелительный запрет. Это были «большелобые». У них вполне удавалось подавлять импульс убивать палеоантропов. Но последние могли поедать часть их приплода. «Большелобых» можно было побудить также пересилить инстинкт «не убивать», т. е. побудить убивать для палеоантропов – как «выкуп» – разных животных, поначалу хотя бы больных и ослабевших, вдобавок к прежним источникам мясной пищи. Одним из симптомов для стихийного отбора служила, вероятно, безволосость их тела, вследствие чего весь окрестный животный мир мог зримо дифференцировать их от волосатых безвредных и безопасных – палеоантропов.

Весь огромный комплекс явлений, относящихся к разновидностям погребальных культов, т. е. бесконечно многообразного обращения с трупами собратьев и соплеменников, можно рассматривать как отрицание и запрещение повадок палеоантропов. Люди разных исторических эпох и культур всячески «хоронили», то есть уберегали, прятали покойников, что делало невозможным их съедение. Исключением, которое, может быть, как раз восходит к интересующему нас перелому, является оставление покойников специально на поедание «дэвам» в древней дозороастрийской религии иранцев и в парсизме. Не выступают ли тут «дэвы» как преемники ископаемых палеоантропов? Пожалуй, то же можно подозревать и в обряде спускания покойника на плоту вниз по течению реки, в обряде оставления его на ветвях дерева, высоко в горах и т. п. Следы использования специально выращенной части популяции неоантропов в качестве кормовой базы палеоантропов и сохранились, как отмечает Б. Поршнев, в обрядах инициации. Проанализировав многочисленные данные об эволюции жертвоприношений, Б. Поршнев резюмирует: «Таким образом, в наших глазах восстанавливается сначала кривая восходящего биологического значения этих жертвоприношений, т. е. увеличение объема жертвуемой пищи для нелюдей (вернее, антилюдей), а позже начинается и затем круто заменяет эту реальную биологическую функцию символическая функция. Последняя может идти как прямо от человеческих жертвоприношений (религиозное самоубийство, самоуродование, самоограничение в форме поста и аскетизма, заточение), так и от жертв скотом и продуктами (посвящение животных, жертва первинок, кормление фетиша, сжигание, брызганье, возлияние)».

Ж. Деррида приводит пример парадоксальной веселой реакции на смерть человека в подтверждение взгляда о том, что человечество изобретало не только трагические смертоносные сценарии и печальный траур. Он пишет о малоизвестном ирландском и валлийском обычай «wake». В нем открытый гроб с покойником ставился на торец на по четном месте дома. Покойника одевали в его самый лучший наряд, на голове у него красовался цилиндр. Его семья приглашала всех его друзей, которые имели возможность оказать тем большую честь тому, кто их покинул, чем дольше они танцевали и чем крепче выпивали за его здоровье. Речь идет о смерти другого, но в подобных случаях смерть другого всегда есть образ собственной смерти. Наслаждаться и веселиться таким образом можно лишь при одном условии: считается, что мертвец, который есть кто-то другой, вполне это одобряет, и тот мертвец, каковым в свою очередь станет сегодняшний кутила, в этом смысле ничем не будет отличаться от первого. Эта веселость не входит в экономию жизни, она не соответствует «страстному желанию отрицать существование смерти», хотя и близка к ней так, как это вообще возможно. Она не является судорогой, следующей за страхом, тем низшим смехом, который затихает в момент, когда человек «оказался на волосок», и соотносится со страхом согласно схеме взаимоотношений позитива и негатива… Напротив, веселость, связанная с делом смерти, наполняет меня страхом, она акцентируется моим страхом и взамен сама обостряет этот страх: под конец, веселый страх, устрашенная веселость подают мне как какое-нибудь заливное блюдо ту «абсолютную разорванность», в которой именно моя радость в конечном счете разрывает меня, но в которой за радостью последовало бы изнеможение, если бы я не разрывался до конца, безо всякой меры.

Разгадка «выдумки» человеческих жертвоприношений, полной жутких, скрытых в тысячелетиях смыслов, еще ждет своего автора.

Казнь как массовый волнующий спектакль

Драма родилась на площади и
составляла увеселение народное…
Народ требует сильных ощущений,
для него и казни — зрелище
А. Пушкин

Публичная ритуальная игра человека со смертью в виде жертвоприношения трансформировалось со временем в театрализацию публичной смертной казни. Палач принял на себя функцию жреца, умерщвляющего жертвенного человека. Физиологичность жертвоприношения стала физиологичностью публичной казни. Возможно, соучастие в умерщвлении является генетически заложенным рефлексом, сохранившимся в человеческой биологии до наших дней, чему подтверждением служит страсть смотреть кровавые живые драмы драк, захвата террористов, расстрела бунтовщиков.

И жизнь, и смерть, и проводы в мир иной члена социума принадлежали обществу. «Театр» пыток и казней стал неотъемлемым компонентом зрелищно-воспитательной среды человечества на протяжении тысячелетий. Казни неизменно носили публичный характер, их производили на площадях, при большом стечении народа.

Так, традиционным местом для публичных казней над преступившими закон в России, в Санкт-Петербурге была Троицкая площадь напротив Сената. Как правило, казни собирали огромные толпы зевак. Нередко при казнях присутствовали сам царь, вельможа и сановники, генералитет, иностранные дипломаты, президенты коллегий и чиновники. Петр I публичным наказаниям придавал устрашающе-воспитательное значение. Отрубленные головы на высоких металлических шестах и скелеты, посаженные на деревянные колья, болтающиеся на виселицах, навязанные на горизонтальные колеса и т. д. «украшали» людные места в городах России долгие годы. Рекорд здесь принадлежит, пожалуй, останкам участников заговора 1697 г. – Цыклера, Соковнина, Пушкина и их сообщников. Головы казненных демонстрировались народу у Спасских ворот Кремля 30 лет (!).

На казни стрельцов, пошедших за Софьей, Петр, неистовствуя от ненависти, сам отрубил головы пяти стрельцам. Князь Меньшиков похвалялся, что отрубил двадцать. Все это происходило на глазах у толпы. Гришку Талицкого и его сообщника Савина за распространение критических тетрадей о царской особе Петр I приказал подвергнуть копчению заживо: их окуривали едким дымом в течение восьми часов, так что у них вылезли все волосы, а тела истаяли, как воск.

В Европе нередко казнь совершалась перед домом потерпевшего, так что тот мог испытывать удовлетворение от созерцания трупа обидчика. Был обычай устраивать шествия для демонстрации преступника, влекомого из тюрьмы на место казни; при этом стремились обойти разные части города, делая остановки на перекрестках улиц, где преступник должен был громогласно каяться в содеянном и просить прощения у Бога и людей. Казни предшествовала процедура социальной деградации осужденного: с него срывали одежды, соответствовавшие его сословному статусу. Публичная казнь нередко растягивалась на ряд этапов: приведению приговора в окончательное исполнение предшествовали пытки и истязания. В крупных городах голова и тело казненного надолго выставлялись на центральной площади, в то время как отсеченные у него руки и ноги прибивали к воротам, расположенным в разных частях города. Эта процедура символизировала стремление городского сообщества наглядно исторгнуть из себя осужденного им преступника, тело которого не предавали погребению, но выставляли на всеобщее обозрение.

Страдающее тело как фасцинирующий сигнал-Образ в спектакле казни

Эмоциональная память на экстремальную фасцинацию учитывалась интуитивно правящими структурами во все века, начиная с первобытного общества. Устрашение зрелищем пытаемого и казнимого тела было поэтому возведено в статус воспитательного, политического и юридического показа. Публично страдающее тело приобретало в этом социальном ритуале качество экстремального фасцинативного знака-Образа.

В изобретении способов и процедур, создающих немыслимые физические страдания и муки человеческому телу, человечество проявило чудеса изобретательности, фантастика которой ужасает. Как еще можно объяснить те фантастические выдумки истязаний, если не болезненной фантазией суженного ненавистью сознания? Вот что пишет Сюй Инцю (XIV в. Китай) о прекрасной и жестокой Гаосинь, фаворитке принца Цюя. «Диюй и Чаопин (наложниц принца) вывели на городскую площадь, раздели донага, поставили на колени и в таком положении привязали к вбитым в землю кольям. Затем начали случать с ними баранов, козлов и даже кобелей, к немалому удовольствию Гаосинь. Потом наложницы были разрублены пополам». И все это смотрел, ужасаясь и возбуждаясь, народ.

М. Фуко отвел анализу тела осужденного как страдательного жертвенного знака в главе «Казнь» книги «Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы» и показал этапы движения человечества к отрицанию публичной казни как массового зрелища. Он пишет: «Возьмем знаменитую казнь Массолы, впервые примененную в Авиньоне и одной из первых вызвавшую негодование современников. Она кажется парадоксальной, поскольку осуществляется почти исключительно после смерти приговоренного и поскольку правосудие просто развертывает на трупе свой великолепный театр, ритуально восхваляя собственную силу. Осужденному завязывают глаза и привязывают к столбу; эшафот окружен кольями с железными крюками... Пациент шепотом исповедуется священнику, и, едва он получает благословение, палач железной дубиной, какими орудуют на бойнях, что есть силы ударяет по виску несчастного, который падает замертво. Затем mortis exactor большим ножом перерезает ему горло, хлещет кровь. Зрелище ужасное. Палач перерезает жилы около обеих пяток, вспарывает живот, вырывает сердце, печень, селезенку и легкие и нанизывает их на железный крюк. Потом рассекает и разрубает тело на куски, которые развешивает по крюкам по мере отрубания, будто разделывает мясную тушу. Смотрят только те, кто способен выдержать». Напоминая ремесло мясника, предельное измельчение тела связывается здесь со зрелищем: «каждый кусок словно выставляется в витрине мясной лавки» .

В церемониях публичной казни главным персонажем, отмечает М. Фуко, является народ, чье реальное и непосредственное присутствие требуется для ее проведения. Казнь, о которой все знают, но которая вершится втайне, едва ли имеет смысл. Цель состоит в том, чтобы преподать урок, не только доводя до сознания людей, что малейшее правонарушение, скорее всего, будет наказано, но и внушая ужас видом власти, обрушивающей свой гнев на преступника. Люди должны быть свидетелями, гарантами и в какой-то мере участниками наказания. Они имеют право быть свидетелями и требуют соблюдения своего права. Осужденного долго водят, показывают, унижают, всячески напоминают о чудовищности совершенного преступления, он подвергается оскорблениям, а иногда нападению толпы. Даже в XVIII в. наблюдаются сцены вроде той, что сопровождала казнь Монтини: пока палач казнил осужденного, рыночные торговки рыбой носили над толпой куклу осужденного, которой потом сами отрубили голову. Народ толпится у эшафота не просто для того, чтобы увидеть страдания осужденного или разжечь ярость палача, но и для того, чтобы услышать человека, которому больше нечего терять и который проклинает судей, законы, власть, религию. Публичная казнь допускает миг разгула осужденного, когда для него нет более запретного и наказуемого. Под защитой неминуемой смерти преступник может сказать все что угодно, а зрители приветствуют его.

Публичные казни для созерцающей их толпы превращались в род спортивного состязания: аплодисментами встречали и выходки осужденного, говорящие о презрении к смерти (неприличный жест, адресованный девушкам, просьба священнику вместо креста поднести выпивку, заявления типа «для меня смерть не страшнее клизмы» и т. п.), и мастерство палача – удачный удар есть удачный удар и на стадионе, и на эшафоте, если это зрелище.

Во Франции времен якобинского террора народ настолько пресытился спектаклями казней, что выражал недовольство и возмущение, если жертва вела себя на гильотине недостойно, то есть неартистично. Когда на гильотину палач тащил бывшую фаворитку короля блистательную красавицу Жанну Дюбарри и та плакала и молила не причинять ей боли, толпа осыпала ее оскорблениями и презрительным хохотом. Таковы были развращенные революцией нравы.

В начале XIX в. в большинстве стран исчезает грандиозное зрелище физического наказания; из наказания исключается театрализация страдания. Исчезновение публичных казней и пыток означает исчезновение особого экстремального зрелища и свидетельствует о переходе общества на более высокую ступень гуманитарной культуры.

Но все это в середине XX века возродили фашисты. Речь идет не только о публичных казнях в концлагерях и на завоеванных территориях. В. Райх привел такие факты: «В лондонской газете «Таймс» от 23 августа 1933 года появилось следующее сообщение: «Сын и дочь посла Соединенных Штатов в Берлине были в числе иностранцев, которые находились в Нюрнберге в воскресенье 13 августа и видели, как по улицам водили девушку с бритой головой. Ее обрезанные косы были прикреплены к плакату на ее плечах, на котором было написано: «Я предложила себя еврею».

Свидетелями этого зрелища были и другие иностранцы. Поскольку в Нюрнберге всегда находились иностранные туристы, девушку водили так, чтобы в центре города на нее смогли все посмотреть. По описанию одного из иностранных туристов, девушка была невысокой, хрупкой и миловидной, несмотря на бритую голову и ужасное состояние. Ее водили возле международных гостиниц и по главным улицам, от одного кабачка к другому. Сопровождали девушку штурмовики и, по словам заслуживающего доверия свидетеля, толпа из приблизительно 2000 человек. Когда она падала, рослые коричневорубашечники поднимали ее на ноги. Иногда они приподнимали девушку над землей, чтобы стоявшие подальше могли ее рассмотреть. Толпа освистывала и издевалась над ней, предлагая в насмешку произнести речь.

В Ное-Руппине, неподалеку от Берлина, какая-то девушка не встала во время исполнения песни о Хорсте Весселе, культовом герое-нацисте. За этот проступок штурмовики водили ее по улицам города, повесив ей на шею два плаката с надписью: «Я – бессовестная тварь – осмелилась сидеть во время исполнения песни о Хорсте Весселе, издеваясь таким образом над жертвами национал-социалистической революции». Для того чтобы собрать большие толпы народа, в местной газете было помещено объявление о времени «спектакля». Удивительно ли. что Германия была парализована страхом.

Все это так напоминает демонстрирование унижения приговоренного к смерти в Англии далеких уже веков Томаса Мора: влачить по земле через все лондонское Сити в Тайберн, там повесить его так, чтобы замучился до полусмерти, снять с петли, пока он еще не умер, отрезать половые органы, вспороть живот, вырвать и сжечь внутренности, затем четвертовать его и прибить по одной четверти тела над четырьмя воротами Сити, а голову выставить на лондонском мосту.

Казнь – это семантический жест, а жест не может не быть театральным, он для того и создается, чтобы выносить чувства напоказ. И главными действующими лицами этого жеста-зрелища были многие века тело жертвы, палач и зритель-народ, «требующий острых ощущений», по словам А. Пушкина.

Телевидение сводит с ума

Свято место пусто не бывает. Место театра публичной казни в современном обществе заняли театры террористических актов и войн, с кровавыми подробностями крупным планом, показываемые телевидением. Пространство площадей публичных казней сменило пространство телевидения.

Телевидение с точки зрения подачи зрелищ массам – это, по сути, виртуально растиражированный Колизей, Колизей, растянутый до размеров земного шара, современный симулякр Колизея: то, что могли видеть в древние века «вживе», воочию 70 тыс. лиц, разместившихся на ярусах Колизея, теперь могут видеть на телевизионном экране миллионы и миллиарды при ясном сознании, что смотрят все вместе (и перезваниваться по телефону, чтобы убедиться, что и другие видели то, что видел ты). Подобное массовое «смотрение» посредством ТВ достигло вселенского масштаба: олимпийские состязания или матчи чемпионатов по хоккею и футболу, бои боксеров и «без правил» смотрят теперь сотни миллионов и миллиарды.

В этот просмотр как зрелища включены с недавнего времени уже и военные действия. Так, в марте-апреле 2003 г. впервые весь земной шар смог увидеть войну с реальными бомбежками, танками, атаками, перестрелками. Спутниковые съемки в принципе могли бы обеспечить просмотр всей военной операции в Ираке вплоть до подробностей уличных боев. Война стала театральным действием в «натуре», как когда-то бои гладиаторов на арене Колизея. Война стала зрелищем, каким угодно страшным и безобразным, но нескучным, разгоняющим кровь в жилах как у апологетов военной расправы над ненавистным Хусейном, так и у яростных противников войны и насилия: все прилипали к экрану и удовлетворяли потребность в экстремальных, то есть остро волнующих зрелищах. Фасцинация зрелища была сильнее разума. Как во все времена. Как изначально заложено природой в механизмы психики, противящейся однообразию и скуке.

Война стала зрелищем- картинкой , воистину симулякром, в отличие от тех же древнеримских зрелищ схваток гладиаторов, на кровь которых можно было смотреть с расстояния 10–30 метров и слышать их дыхание, выкрики и стоны.

11 сентября 2001 г., Нью-Йорк, взрывы небоскребов террористами с помощью авиалайнеров. Один из знакомых рассказывал мне, что включил телевизор как раз в тот момент, когда первый самолет врезался в небоскреб и он, не услышав текста, поскольку не включил громкость, подумал: «Ну, еще один фильм про террористов». В самом деле, на экране теракт смотрелся как жуткое, но именно зрелище. Таков эффект телеэкрана и сформированная зрительская привычка.

Ирина Петровская писала в «Известиях» после трагедии в «Норд-Осте»: «Между тем один знакомый подросток, ухмыляясь, заметил: «А у нас в классе все ребята называют то, что происходило на «Норд-Осте», шоу «За стеклом-3». Другой юный циник, увидев выразительный, но постановочный, как потом выяснилось, кадр с бутылкой «Hennessy» возле руки убитого террориста, тут же придумал к нему рекламный слоган: «Алкоголь убивает». В дни трагедии на Дубровке мы наблюдали по ТВ, как группы молодых людей весело тусовались рядом с местом события, маяча за спиной корреспондентов, выходивших в прямой эфир, пытаясь попасть в кадр и помахать рукой родственникам и знакомым: типа «пользуясь несчастным случаем, хочу передать привет...». Другие молодые люди, студенты, доставшие билеты на мюзикл «Нотр Дам де Пари» через день после захвата «Норд-Оста», признавались репортеру одного из телеканалов: «Нет, нам совсем не страшно. Было бы даже прикольно, если бы нас тоже захватили террористы».

Приведу в качестве подтверждения тяги людей к «веселому» созерцанию ужасного свидетельство Чарльза Диккенса. В далеком для нас 1849 г. ранним ноябрьским утром он увидел вдруг на одной из лондонских площадей толпу, ожидавшую бесплатного развлечения – зрелища казни через повешение. Ни тени скорби не было ни на одном лице. Напротив, люди отпускали насмешки в адрес осужденного, припевали, хохотали, строили гримасы... «Картина была немыслимо чудовищна, – описывал свои ощущения Диккенс, – поскольку ум попросту не в состоянии вообразить это сочетание злобы и вместе с тем непринужденной веселости огромного скопления людей... Когда вдруг выглянуло солнце, оно словно бы позолотило тысячи и тысячи задранных вверх лиц, столь неописуемо отвратительных в своей жестокой радости или бесчувственности, что человеку невозможно было не устыдиться, что он человек».

После теракта на Дубровке взяли интервью в толпе. Выглядят они в пересказе журналистов так: Иван К., учащийся ПТУ: «Я специально приехал из Подольска... Я че, дурак, че ли, дома сидеть? Посмотреть-то охота... И на ночь останусь, ларьки-то работают!» – прерывается, чтобы помахать в камеру фанатским шарфиком. Сергей М., безработный: «Я не с праздным интересом пришел, а чтоб пострадать и помолиться, меня Бог послал». И на вопрос, мол, нельзя ли пострадать дома, а помолиться – в церкви, отреагировал моментально: «Ну, вы что, совсем не понимаете? Здесь же столько людей, и все меня слушают!»

Ужасы реальной жизни бледнеют перед экранными. Телеканалы в конкурентной борьбе за рейтинг ужесточают правила игр и шоу, чтобы вызвать у зрителя запредельные эмоции, поразить, ошеломить, шокировать.

В октябре 1993 г. при штурме Верховного Совета правительственными войсками весь мир обошли телекадры с танками, размеренно и методично бьющими по зданию парламента, в котором забаррикадировались избранные российским народом депутаты. А буквально в сотне метров стоит толпа москвичей, лениво попивающих пивко, пощелкивающих семечками и с интересом наблюдающих за разворачивающейся кровавой драмой. Некоторые пришли даже с детьми. Не испугали и снайперы, периодически стреляющие по праздношатающимся...

Мир посредством телевидения превращается уже не просто в спектакль, а в экстремальное шоу. И это огромная проблема для человечества.

М. Эпштейн пишет о теракте в Нью-Йорке: «Показательно, что 11 сентября террористы ничего своего в материальном смысле не вложили в акт массового убийства. Они так искусно сложили элементы высокоразвитой цивилизации – самолеты с небоскребами, – что те взаимовычлись и уничтожились. В промежутке была только готовность самих террористов к смерти, т. е. к самовычитанию.

Отсюда такое изящество террористического акта, его предельные экономность, элегантность и эффективность, которые дали композитору Штокгаузену повод эпатажно воскликнуть: «То, что там произошло, — величайшее произведение искусства. Эти люди одним актом смогли сделать то, о чем мы в музыке даже не можем мечтать. Они тренировались, как сумасшедшие, лет десять, фанатично, ради только одного концерта, и умерли. Это самое великое произведение искусства во всем космосе. Я бы не смог этого сделать. Против этого мы, композиторы, — полный ноль». Такая эстетизация ужаса, конечно, может вызвать только ужас перед самой эстетикой. За свое эстетское высказывание великий маэстро был подвергнут остракизму, его концерты в Гамбурге отменены, репутации нанесен непоправимый ущерб.

…Нынешняя цивилизация становится хорридной ( horrid — жуткий, ужасный). «Xоррор» в отличие от «террора» — это не метод государственного управления посредством устрашения и не средство достижения политических целей, а нагнетание ужаса как такового: повседневного, физического, метафизического, религиозного, эстетического...».

Театр террора всегда был эффектен сочетанием драматических поз, цветовых комбинаций черного-красного-белого, наводящими жуть масками и потенциально заложенной в театральное поведение смертью. «Красота Дьявола» давно выделена в особый фасцинативный ряд социальной публичной коммуникации и опирается на экстремальные психические механизмы и потребности человека. Но современность отличается тем, что на службу этих механизмов и потребностей поставлена грандиозная по своим масштабам и сценично-режиссерским возможностям «театральная площадка» – телевидение, а также цинизм смакования шокирующих подробностей ужаса, обеспечиваемых выхватыванием деталей и техникой наезда, создающей так называемый «крупный план»: показанная крупным планом размозженная пулями голова или хлещущая из только что перерезанного горла кровь создают гипервпечатление-аффект. Несколько таких крупных планов и для слабонервного человека психоз обеспечен. Или психопатологическая зависимость.

Побольше массового цинизма!

Яркие, эффектные, будоражащие сознание и вызывающие бурные эмоциональные отклики сигналы-фасцины эпатажного, негативного, часто обидного значения я предлагаю обозначать термином «субфасцинация».

Назвав пассионариями энергичных, социально ориентированных людей-преобразователей, Л. Гумилев выделил также в отдельную категорию тех членов общества, которые, быть может, не менее энергичны и целеустремленны, но в негативном выражении (разбойники, атаманы, сектанты-еретики и т. п.), назвав их субпассионариями. Подобное разделение можно применить, как мне представляется, и к фасцинации: если фасцинация ошеломительно чарует, то субфасцинация ошеломительно шокирует.

Субфасцинация неотделима от фасцинации. Это та же фасцинация только эпатажного, экстравагантного, вызывающего, несколько циничного характера, на грани приличий и вульгарности. За этими пределами начинается уже антифасцинация. Остап Бендер, явный субпассионарий, советовал Кисе Воробьянинову: «Побольше цинизма, Киса. Люди это любят». Так же считал и Жюль Ренар, говоря о том, что слово «задница» в речи оратора люди уж точно услышат.

В фасцинации преобладает магия очарования, в субфасцинации – сила аффектированной экстремальности, часто регрессивной.

Фасцинация и субфасцинация – две стороны одной медали, т. е. богатого нюансами коммуникативного процесса, в котором уживаются и переплетаются «высокое» и «низкое», изумительная красота и пугающее уродство, чарующие арии и скабрезные частушки. Субфасцинация – не приложение-дополнение фасцинации, она и есть фасцинация в той ее необходимой и эволюционно закономерной форме, которая, с одной стороны, теснее и имманентнее завязана на эмоциях и лимбической (наиболее древней!) системе связи с миром, а с другой – позволяет человеку сбрасывать напряжение, особенно в конфликтно-досадных ситуациях (а их всегда было и будет хоть отбавляй), регрессировать в острую экстремальность эмоций, а с третьей – энергетизировать, контрастировать общение, что невероятно важно для его фасцинаторной драматургии. Уже крепкое соленое словцо на грани двусмысленности является прекрасным примером эффективной мобилизации общения посредством субфасцинации. Без некоей доли субфасцинации общение вяло, нудно, скучно. Субфасцинация в этом смысле сливается с экстремальной фасцинацией и в их симбиозе заложены мощнейшие средства и приемы экспрессивной коммуникации в любых ее сферах – от обыденно-бытовых до политических и социально-управленческих. Об этом в первую очередь свидетельствуют возрастные и профессиональные сленги, а также широкое употребление к месту «крепкого словца», вроде «мочить в сортире». Фасцинация и субфасцинация – сообщающиеся, переливающиеся сосуды яркой коммуникации. Каждая эпоха выбирает приоритетный сосуд: высокую эстетику и поэзию либо массовую грубоватость и скабрезность.

К субфасцинации можно отнести символическую экстремальность (экстремальный пирсинг, деформации различных частей тела, и т. п.), имидж-акцентуации (вычурную экстравагантность, показную истероидную экзальтацию, демонстрирование демонизма, вампиризма и т.п. коммуникативных имиджей), субфасцинативные акцентуации личности (нарциссизм, нимфомания, эксгибиционизм и др.). Обаятельная улыбка всегда фасцинативна. Но привлечь внимание, запомниться надолго можно и «скорчив рожу».

Значительная часть массовой коммуникация в современном обществе пронизана массовым фасцинирующим цинизмом. Чего стоит только оголение актрис и актеров на подмостках театров, а иногда и с имитацией совокупления!

В массовой фасцинации особое место принадлежит некоторой регрессии эмоций и соответствующая ей непристойность, которая не является только стихийной, а чаще всего предписывается обществом как обязательная форма поведения. Так, в Древнем Риме все массовые фаллические праздники, а тем более сатурналии, проходили при разгуле скабрезных гимнов, песен, «словесной непристойности в виде фесценнинских стихов». В. Тэрнер подчеркивает широкое распространение в ритуалах примитивных племен Африки предписанной непристойности, проявляемой в скабрезных песнях, межполовом вышучивании и похабной кинесике. Сексуальные оргии массовых праздников также сплетались с разного рода непристойными нормативными образами поведения. И все это не было оскорблением или унижением, каким бы непотребным ни выглядело со стороны. Это был своеобразный похабный ритуал разжигания страстей, возбуждения, выпускания накопившегося эмоционального пара будней. Эта черта первобытных массовых празднеств перешла позже в карнавальные и разного рода «потешные» праздники, которые в различных модификациях дошли до наших дней.

С этой стороной тесно сплетена другая, которую можно назвать «эротическим весельем» и которое выражало себя не только в эротическом стихотворчестве и песнях, но главным образом в эротических массовых танцах и пантомимах.

Стимулируемое эротическое веселье открывает ворота в ад субфасцинации и экстремальной фасцинации, распахивает похотливые и агрессивные страсти. Если в публичной казни центральное место спектаклю и зрелищу придает страдающее тело, без которого зрелища просто нет, то в массовом сексуальном спектакле центральное место отведено эротично веселящемуся телу с тем еще отличием, что тело это – всеобщее, и как символическое представлено роскошными обнаженными девушками и юношами, танцующими «для всех» в качестве артистов, как это происходит на движущихся платформах в знаменитых бразильских карнавалах.

Наиболее распространенной формой массовой субфасцинации является карнавал как истинно народная форма коммунитас (по В. Тэрнеру). М. Бахтин о карнавале написал: «В противоположность официальному празднику карнавал торжествовал как временное освобождение от господствующей правды и существующего строя, временная отмена всех иерархических отношений, привилегий, норм и запретов», «Карнавал не созерцают – в нем живут, и живут все, потому что по идее своей он всенароден. Пока карнавал совершается, ни для кого нет другой жизни, кроме карнавальной. От него некуда уйти, ибо карнавал не знает пространственных границ. Во время карнавала можно жить только по его законам, то есть по законам карнавальной свободы. Карнавал носит вселенский характер, это особое состояние всего мира, его возрождение и обновление, которому все причастны».

М. Фрейденберг показала взбадривающую фасцинацию ритуального эпатажа, существовавшего тысячелетиями и в современности вылившегося в формы народных карнавалов, на примерах средневековой религиозной пародии. Древняя и средневековая пародия предполагала публичность и разыгрывалась как массовый спектакль с всеобщим весельем и хохотом. К такого рода массовым пародийным представлениям-праздникам относятся удивительные по разгулу и скабрезности пародии на церковные службы в Средние века. Средневековая театрализованная массовая пародия разворачивалась как народный карнавал богохульства: «…что скажем мы про церковную пародию бегства Девы Марии в Египет, в которой принимало участие опять-таки все духовенство? Про триумфальный въезд в храм веселой девицы на осле? Сопровождаемая огромной толпой и всем духовенством, она торжественно продвигалась по городу, пока не доходила до церкви, где ее и осла триумфально вводили в храм и ставили у алтаря. Происходило пышное богослужение (в интервалах певцы и вся публика утоляли свою жажду, кормили и поили осла). После литургии все смешивались, танцевали вокруг осла, и вскоре бурное веселье переходило в разгул. Один из участников, переодетый и названный епископом, садился на осла, лицом к хвосту, и при веселых шутках толпы ездил по городу, принимая хлеб и пиво. Конец — веселая и буйная процессия с факелами и импровизация непристойных фарсов. Создается празднество La mere folle, во время которого на осле едет по городу мужчина, лицом назад, среди маскированной, фантастически одетой толпы, — а жена дает ему пощечины и бьет его. Рядом создаются и sotties, комедии-фарсы, уже изгнанные из церкви, все с тем же характером веселой сатиры, маскарада и бесчинства. Избирается prince des sots, которому привешиваются ослиные уши, и он триумфально шествует на осле. Что мы скажем на все это? Чем объясним выступление осла в роли господа, литургию, переведенную на язык буффонады и фарса, храмовую обстановку для гуляк и грязного животного? Перед нами пародия не столько на литургию, сколько на самого бога. И кто же пародирует его, при соучастии всего высшего духовенства? — Осел. Положительно, это такого рода шутка, каких не перенес бы ни один современный смертный! И, однако же, их охотно и благоговейно выносили именно высшие представители церкви и власти. Мало того: глумление над божеством происходило во дни больших религиозных праздников и было приурочено преимущественно к Рождеству, к Богородицыным дням, к Пасхе: кому оно предназначалось, понятно. Но есть и целый ряд других обрядов, где мы встречаемся с пародией на высших иерархов церкви, как своего рода пародией на то же божество в лице его служителей. Безнаказанно мальчишка имитирует епископа, облачаясь в епископское одеяние и в его митру, служит за епископа мессу и в компании себе подобных дефилирует по городу, пародируя и церковную процессию».

Традиция подобного рода массовых потех продолжается и в наши дни.

Ежегодно в ночь с 31 октября на 1 ноября оборотни, мертвецы, черти и всякие другие страшные существа выходят на улицы разных городов мира на свою ночную охоту. Криками «Заплатите или мы пошутим над вами» они будут останавливать всех встречных выполняя старинный обряд «Trick or Track» («Пакость или подарок»). В России к Halloween относятся больше как к развлечению, а в США он празднуется всем народом как один из самых веселых ритуалов. В Америку этот праздник привезли в XIX в. иммигранты из Ирландии. Корни же его уходят в VII век. Сохранив древний антураж в виде дьявольских масок и тыкв, Halloween утратил его важность и сейчас во всем мире это просто веселый праздник чертовщины. В этот праздник наряжаются в мертвецов и скелетов, пугают друг друга и даже бросаются тухлыми яицами (в США это непременный атрибут праздника).

Показательна с точки зрения развития современных форм массовой субфасцинации история лавпарада, парада любви, зародившегося в 1989 г. в Западном Берлине и быстро ставшего всемирным празднично-зрелищным явлением. В 1989 г. примерно 150 фанатов техномузыки организовали на Курфюрстендамм, берлинском «Бродвее», демонстрацию под лозунгом: «Friede, Freude, Eierkuchen» («Мир и согласие, радость, (жирные) блины». Успех первой демонстрации вызвал к жизни вторую, на следующий год, с этого времени начинается перманентный рост движения – от нескольких сотен до тысяч, затем десятков, сотен тысяч участников. Начиная с 1997 г. лавпарад проходит в парке Тиргартен перед рейхстагом. Первый лавпарад в Тиргартенe под лозунгом «Let The Sun Schine In Your Heart» собрал 750 тыс. человек, уже в следующем году число участников впервые перевалило за миллион, и с тех пор их становится каждый год больше и больше. Лавпарад перешагнул национальные границы Германии, с конца 90-х гг. лавпарады проходят в Великобритании, Австрии, Израиле, Южной Африке. Один из известных афоризмов левпарадов гласит: «Музыка не знает ни границ, ни национальностей».

Проходит лавпарад как массовый карнавал. С двух сторон с востока, от Бранденбургских ворот, и с запада, от Эрнст-Ройтер-Платц, друг другу навстречу движутся колонны мощных грузовиков, несущих многоярусные платформы с десятками go-go-танцоров, одетых, полуодетых и неодетых. Примерно 300 дискжокеев работают одновременно. Экстремальные эмоции, двусмысленности, зашкаливающее веселье и сделали лавпарады столь популярными. Точь-в-точь, как древние шутовские и пародийные праздники, с тем только отличием, что посвящен музыке и любви. Парад продолжается до глубокой ночи, заканчиваясь общей тусовкой у колонны Победы. Для большинства он продолжается еще пару ночей в дискотеках Берлина.

Публичный сценический эксгибиционизм – еще одна разновидность массовой субфасцинации в современном обществе. Процесс сценического обнажения тела в массовых зрелищах начался уже в 20-е годы прошлого века, что зафиксировал, побывав в Германии, драматург Николай Эрдман: «Берлин утопает в пиве и зелени. Занимается Берлин тем, что танцует. Танцует Берлин всего два па. Первое па: правая нога на земле, левая – выше головы. Второе па: левая нога на земле, правая – выше головы. Для третьего па у них не хватает ног. То положение, что у женщины ноги выше головы, известно всякому, но для этого их вовсе не следует задирать. Но немец любит поставить точку даже над «i» с точкой. Имеется здесь в виду обозрение «Тысяча сладких ножек». Сотни раздетых баб в продолжение трех часов демонстрируют свои конечности. Пахнет на этом обозрении, как в цирке. Во всех других театрах, кафе и кабаках идет то же самое обозрение, только под другими названиями и с меньшим количеством ног и запаха... После танца я разговорился с девушкой, которая перед тем задирала ноги перед моим столиком. Она получает за танец 30 Pf, по-нашему 15 копеек. Танцует она их в вечер штук десять. Таким образом, они платят за пару прекрасных ног полтора рубля. Во сколько же у них ценятся головы?». Клаус Манн выразился еще четче: «Girls нового театра-ревю возбуждающе трясут задом. Танцуют фокстрот, шимми, танго, старомодный вальс и шикарный танец черта. Танцуют голод и истерию, страх и жадность, панику и ужас... Анита Бербер танцует коитус». Это было 20-е годы. К концу столетия и начале XXI века картина существенно не изменилась, но количество театров, практикующих показ коитуса на своих подмостках увеличилось. Не показать на сцене обнажение до максимальной позиции становится для театров и кино чуть ли не неприличным.

Публичное обсуждение сексуальности во всех мыслимых и немыслимых ее формах открыло шлюзы подсознания и выплеснулось во всеобщую эротизацию индивидуального и общественного сознания. Традиционная субфасцинативная праздничная веселость все более превращается в довольно скабрезный массовый эксгибиционизм.

Массовая шизофренизация

Одним из побудителей подобной тенденции стали тотальная угнетенность и скука как феномены современного социального бытия. Это, кажется, уже признают все.

Субфасцинация в этом контексте представляет собой форму социального наркотизма азарта массовых зрелищ, выводящих человека масскультуры из состояний скуки и депрессии. Экстремальная субфасцинация представляет собой своеобразный коммуникативно-эмоциональный стимулятор, способный затянуть в свою воронку миллионы людей, приводить их в состояние возбужденно-агрессивного психоза. Известно психотическое влияние на психику молодых людей так называемого тяжелого рока и других разновидностей музыкальной поп-культуры.

Эмоциональная приподнятость и возбужденность являются, вообще говоря, потребностью психики и общения. В этом смысле праздничные и эстрадные формы массовой фасцинации, в том числе и «легкой» субфасцинации, необходимы человеку и полезны для его эмоциональной, полнокровной, радующей жизни. Иначе не существовали бы тысячи лет праздники, театр во всех его формах, массовые фасцинативные зрелища от фейерверков до кулачных потешных боев. Но совсем другое дело, когда потребление фасцинации переходит на уровень нагнетания остроты ощущений и безумия психотической стадности, часто подстегиваемой еще и химическими наркотиками (эстрадно-завывающий, ритмический и эротизированный эксгибиционизм). Тут начинается уже опасное наркотическое заражение искусственно нагнетаемыми шоковыми эмоциями, пребывание в которых разрушительно и для психики, и для соматики. Подобная потребительская ориентация на острую субфасцинацию и экстремальность, подстегиваемая и культивируемая индустрией досуга, приводит молодежную психику в состояние перманентного праздника и безделья, сопровождаемого разного рода девиантностью. А это для будущего человеческой цивилизации путь в никуда, а, быть может, точнее – в массовое психотическое состояние и самоуничтожение (через вырождение, уход в нетрудовые формы бытия и увеличение количества суицидности и ноогенных тяжелых неврозов с потерей смысла жизни и тягой к некрофилии). Всегда в истории человечества, когда нарушался равновесный баланс между фасцинацией и субфасцинацией в преобладание субфасцинативного потребления и общения, общество приходило в состояние нравственного упадка, деградации и вымирания. Изнеженно-деградирующее, пресытившееся, усталое от оргий общество, как правило, исчезало, уступая место пассионарным формациям. Так было с Римом эпохи упадка, легко завоеванным варварами Атиллы. Субфасцинативная массовая коммуникация становится всемирной, распространяется быстро и тотально мощнейшими средствами массовой фасцинации (телешоу, эстрадная и экстрим-индустриея, всемирные конкурсы, зомбирование субфасцинативной эротизированной рекламой), каких раньше у человечества не было, и дополняется столь же тотальным нашествием химических наркотиков с сопровождением СПИДа и прочих истребительных недугов. Фасцинация высокого искусства и прелестных этнических празднеств, которые веками сплачивали человеческие сообщества, катастрофически сужает свое пространство, уступая место массовой поп- и субкультуре экстремально-вульгарного (скачущие нетрезвые стада на площадях и стадионах) и симулятивно-эротизированного содержания («порно» всех форм, культивирование эксгибиционистской внешней сексуальности, широкое использование секс-симулякров и т. п.). А это и есть наркотическая отрава интеллекта и духа, т. е. путь в тотальную Скуку. Или в ином дискурсе – к Сатане.

Нечто подобное уже начинает происходить с пугающим возрастанием в современном мире. Толпы накачанных пивом юнцов захлестывают стадионы и площади. Фасцинация массовых зрелищ и фейерверков в соединении с пищевкусовой фасцинацией пивного пристрастия может стать техникой массового зомбирования и превращения человечества в скопище охлотропов.

Мечта почти каждого школьника – стать коммуникабельным, не быть выключенным из коммуникации, попасть в кадр, стать субъектом публичного обсуждения и восторга в подростковых «тусовках», даже если для этого надо «взорвать школу». Это прямой результат наркотического воздействия на молодую неокрепшую психику мощно-чарующей массовой субфасцинации.


 

II. Массовая субфасцинация Адольфа Гитлера

(из книги В. Соковнин. ФАСЦИНОЛОГ. Изд-во АФА. 2009)

  Циничная социальная инженерия

Анализ «Майн кампф» и образцов фашистской пропаганды в третьем рейхе, развернутой службами Геббельса, показывает, что Гитлер годами и последовательно, опираясь на опыт Ленина и большевиков, немецких коммунистов, англичан, католической церкви, создал системную технологию тотального идейно-психологического захвата сознания немецкого (именно немецкого!) населения Германии. Система его включила по сути все способы влияния на психику – от высокого до низкого (и даже низменного): от благородных идей долга и служения нации и отечеству до виртуозного использования визуальных и акустических средств. И эта продуманная и отлаженная система заслуживает того, чтобы ее анализировать уже хотя бы потому, что она достигла грандиозного результата, пусть этот результат и оказался жутким. Более того, именно потому, что результат оказался страшным и десятки миллионов немцев погрузились в идеологический и психологический кошмар арийства, мании величия, паранойи тотальной агрессивности и зомби-послушного исполнения воли вождя, технология массового зомбирования, созданная Гитлером, обязана быть изучена.

Задачи, которые Гитлер поставил перед собой, выпестованной им национал-социалистической рабочей партией (НСДАП) и соратниками была сформулирована им как всегда четко и афористично: надо «национализировать нацию», «национализировать сознание немцев», «воспитать немца для нашего государства». Как говорится, яснее не скажешь. В идейно-технологическом ключе это означало: перехватить народные массы, в первую очередь массы трудящиеся, самые многочисленные и деятельные, то есть рабочих, крестьян и мелких предпринимателей, оторвать их из-под влияния коммунистов и демократов, внедрить в их сознание идеи национал-социализма и психологию ненависти к марксизму, коммунистам и евреям, одурманить идеей и настроением арийского превосходства немцев над всем миром, и, придя на этой волне к власти, перейти к расширению способом военного кулака жизненного пространства для арийской нации за счет неарийских народов. Все это содержалось уже в ключевом произведении Адольфа Гитлера «Майн кампф», написанном в 1924 году, когда по его собственному признанию ни о нем, ни о НСДАП никто в Германии и слухом не слыхивал. А в этом своем предельно откровенном произведении, написанном им самим (!), содержится ни больше ни меньше как продуманная, системная социальная технология манипулирования массовым сознанием . или, другими словами. технология массового зомбирования нации, если под зомбированием понимать такое изменение психики людей, при котором они превращаются в слабомыслящие существа с послушным поводырю вождю поведением. И самое удивительное, что произошло в истории человечества, это то, что изобретенная Гитлером в начале двадцатых годов XX столетия технология оболванивания-одурманивания целой нации сработала, была осуществлена и привела к потрясающему до сих пор умы всех мыслящих людей успеху. Быть может точнее других этот исторический феномен выразил генерал де Голль, который в своих «Военных мемуарах» написал: «Германия, завороженная им до самых глубин своей души, служила своему Фюреру всеми силами. Она сохранила ему верность до самого конца, отдав ему столько сил, как ни один народ никогда не отдавал в распоряжение своего вождя».

Главный вывод, к которому я пришел, анализируя текст этого произведения с подключением к анализу пропагандистской практики Гитлера, Геббельса и НСДАП, заключается в том, что основными средствами «национализации нации» являлись средства и приемы массовой фасцинации. Терминами «очарование» «зачарованность» «колдовство» «магия» наполнены труды всех, кто писал о Гитлере и третьем рейхе, будь то мемуаристы или ученые-историки. Германия погрузилась под воздействием личности Гитлера и его системной пропаганды в магию очарования идеями национал-социализма и мессии вождя нации.

Как это смогло произойти? Подчинить своей воле десятки миллионов людей невозможно одним только страстным желанием, логическим каким угодно умным убеждением, и уж тем более угрозами или посулами. Необходимо было какое-то иное туманящее разум средство. И таким средством стало, на мой взгляд, системное, выстроенное на массовой фасцинации/субфасцинации целенаправленное массовое манипулирование, превращающее обывателя в послушного зомби, восторженно орущего в экстазе любви к вождю «Хайль!» и идущего за ним в огонь и в воду. Миллионы зомби – таков результат фашистской зомбификации.

Что подобное вполне реально Гитлер был абсолютно уверен, говоря еще в 1923 году в камере тюрьмы: «Широкие массы слепы и глупы, они не ведают, что творят» и «умная и хорошо поставленная пропаганда может превратить в представлении народа самый ад в рай и наоборот». Он считал, что его режиссерские находки и демагогические фразы «языка чувств», в которых, «учтены все человеческие слабости», с «математической точностью» обречены на успех. Только взбудораженное, находящееся в постоянном волнении сознание можно было подчинить себе, взять под свой контроль и он, придерживаясь этой технологии, заявлял: «Я могу вести массу, только вырвав ее из состояния апатии. Управлению поддается только фанатизированная масса. Апатичная, тупая масса – величайшая опасность для всякого общества».

Геббельс формулировал зомбирующее влияние словами, что в век политизации масс народами нельзя править, «вводя чрезвычайное положение и комендантский час с девяти часов вечера»: или даешь им идеал, предмет для их фантазии и привязанности, или они пойдут своей дорогой». Идеалами стали спасение от марксизма и коммунизма, арийская идея, величие нации, возрождение национального духа, завоевание жизненного пространства для страждущих в тесноте немцев... Но инструментами стали также террор, нагнетание страха, марши, митинги и сбор средств для нуждающихся, культ фюрера, короче говоря, изобретательно скомпонованное сочетание обманных демагогических софизмов, мистики и страха стало техникой обработки нации в духе единой схемы мыслей и чувств. Геббельс подытожил то, что Гитлер и НСДАП осуществили за годы власти: «Пусть сколько угодно говорят о том, что наша пропаганда — крикливая, грязная, скотская, что она нарушает все приличия – плевать! Важно, что она вела к успеху — вот и все!»

В самом обобщенном и кратком выражении «язык чувств» Гитлера-Геббельса в основе своей соединял две черты: игру на инстинктах и запредельный, если так можно выразиться, цинизм по отношению к тем, с кем этим языком надо было говорить, то есть к «национализируемой нации».

Но, как это ни парадоксально, именно цинизм и превращает средства массовой фасцинации в оболванивающие технологии. Тому есть две причины, заложенные в саму природу фасцинирующего «языка чувств». Первая – фасцинация в огромной, подавляющей степени завязана в своем фундаменте на древних структурах мозга, на лимбической системе, называемой «эмоциональным мозгом». Там все ее корни. Это сигналы и воздействия базовых потребностей, инстинктов, первичных, мощных чувств и эмоций (ужаса, ярости, вожделений и др.). Цинично, не оглядываясь на нравственность, нажимая на клавиши этого древнего ансамбля, особенно возбуждая активность амигдалы и инстинктов власти (доминирования) и сексуального вожделения, можно превращать ад в рай и наоборот для кого угодно.

Вторая – это связка фасцинации с массовыми, стадно-стайными рефлексами групповой радости, разжигаемой, как костер, подражанием и внушением, и групповой же ярости, которая тысячелетиями сталкивала этносы и социальные общности друг с другом, те рефлексы, которые будучи растревоженными бросают друг на друга в припадках ярости и ненависти людей до сих пор. Информация, убеждение, логика всего этого не могут создавать. Гитлер это рано понял и всю мощь своей воли и мастерства психологического воздействия направил на завоевание любви нации способами массовой фасцинации в ее главным образом экстремальных и субфасцинативных формах, всего того, что он по-своему назвал «языком чувств».

  Магическая притягательность мистики

В системе массовой «национализации немцев» годилось все, что обладало сильным воздействием на подсознание. Немцев всегда отличала тяга к мистике, это отмечено многими исследователями немецкого народа. Гитлер этой национальной особенностью прекрасно воспользовался, создав дополнительно к теории арийства немцев еще и философию Космического Вечного Льда. Как ни странно, эта мистическая по сути своей философия увлекла многих немцев своей леденящей магией. Ганс Гербигер, ее автор, сочинил для фашистов мистическое обоснование величия арийской расы – теорию вечного льда, от которой Гитлер пришел в восторг. Но удивительно другое – не без воодушевления принял эту мистику рядовой немецкий обыватель! «Наши северные предки обрели силу в снегу и во льдах, – провозглашала популярная листовка Ведя («Ведь» – «Вельтайсларе» – доктрина вечного льда), – вот почему вера в мировой лед – естественное наследство нордического человека. Австриец Гитлер выгнал еврейских политиков; другой австриец, Гербигер, выгонит еврейских ученых. Своей собственной жизнью фюрер показал, что дилетант выше профессионала. Потребовался другой дилетант, чтобы дать нам полное представление о Вселенной».

Лени Рифеншталь в гениальном фильме «Олимпия» вдохнула Гербигеровскую мистическую идею нордического льда в образ жуткой, холодной и прекрасной Снежной Королевы, замечательно включенной в ткань фильма и вызывавшей у зрителей шок и неистовые аплодисменты. Как это ни парадоксально, но мистика льда завораживала немцев. Мистика нравилась обывателю, он ее, что называется, заглотил вместе с крючком арийства. Теория вечного льда объявляла немцев арийской расой и учила новоиспеченных арийцев, что «цыгане, негры и евреи – не люди в действительном смысле слова. Родившиеся после падения третьей луны в результате неожиданной мутации, как и в связи со злосчастными «перебоями» жизненной силы, в порядке наказания, эти «новые» создания (в особенности, евреи) подражают человеку и ревнуют его, но не принадлежат к его породе», – учил Гербигер.

Фашизм и мистика прекрасно уживались, более того, составили удобный и фасцинирующий обывателя симбиоз, помогавший зомбировать нацию.

Все люди чуточку мистики, у всех есть свои индивидуальные поверья и символы – своеобразный родной, семейный и личный мистический фетишизм, разного рода мистические истории, сны, вера в какие-нибудь особые камушки, сочетания цветов, амулетики, сочетания цифр. У немцев это выражено в исключительной степени и Гитлер это сознательно использовал. Более того, мистическо-магический элемент он ввел в символику нацизма и государства (свастика, сочетание мощно фасцинирующей цветовой гаммы красного-черного-белого, и др.), в его массовые ритуалы (парады, митинги, факельные ночные шествия, акустическое оформление музыкой Вагнера и т. д.). И завораживающую воображение мистику Вечного Льда...

  Фасцинация арийского тела третьего рейха

Одним из стратегических для созданной империи направлений «национализации нации» Гитлер со все тем же циничным и точным расчетом выбрал зомбирование молодого поколения немцев. Задача эта была приоритетной по двум важным для его целей причинам. Первая заключена была в том, чтобы внедрить в сознание и подсознание молодежи идею и психологию арийского величия, при котором молодой немец чувствовал бы себя уверенным и властным хозяином над другими людьми низкого сорта. Выполнение этого замысла обеспечивало «национализацию нации» самым оптимальным образом, создавая новое поколение зомби, о чем и мечтал Гитлер.

Идея арийского превосходства оказалась столь остро фасцинативной по простой, в общем-то, причине. Человек как биологический вид носит в своей психофизиологической архитектуре неприятие «непохожих на него». Эта биологическая по своей природе программа заложена во всех биологических видах, помогая близким видам и подвидам не смешиваться, легко распознавать «своих» и отвергать «чужих». У человека эта программа приводит к тому, что многие до сих пор, с одной стороны, «не хотят быть похожими на обезъян» и отвергают учение Ч. Дарвина, легко и с готовностью принимая какую-либо «приятную во всех отношениях» теорию своего высокого происхождения, а с другой стороны, с той же готовностью и легкостью объясняя себе, что МЫ лучше, чем «всякие там ОНИ», которые нелепо выглядят, не умеют держать вилку в руке, произносят смешно звуки речи и едят гадкую пищу (к примеру, свинину или лягушек), да еще и отвратительно пахнут.

Превосходство же арийца над евреем было достаточно легко внедрить в подсознание немца, веками испытывавшее неприязнь к этому народу, подогреваемую немецкими философами и религиозными лидерами. Так, еще в 1-й половине XVI века отец Реформации Мартин Лютер требовал, чтобы Германия избавилась от евреев. При этом у них надлежало отбирать по его страстному призыву «все наличные деньги, драгоценные камни, серебро и золото... предавать огню их синагоги и школы, разрушать их жилища... сгонять их, как цыган, в шатры или хлева... и пусть они погрязнут в нищете и неволе, непрестанно стеная и жалуясь на нас господу богу». И это писал совсем неглупый человек, реформатор общественного сознания. Не Гитлер изобрел неприязнь к евреям, он только умело воспользовался психологией масс, разжег костер, соединив неудовольствие к евреям с неудовольствием от экономического кризиса и неудовольствием от страха коммунизма. Объединив все эти неудовольствия, он создал единого врага, направив на него энергию масс. Молодое поколение ее выражало наилучшим образом.

Вторая составляющая переделки молодого поколения на «националистический лад», включала формирование арийского тела как вещного, осязаемого, впечатляющего образца величия арийца. Арийское тренированное тело было необходимо Гитлеру для вполне практического предприятия – захвата жизненного пространства для арийцев, захвата, разумеется, посредством грубого насилия и уничтожения сопротивляющихся народов.

Гитлер понимал отлично, что нацистская идеология должна основываться на энтузиазме молодого поколения и сконцентрировали свои усилия на конструировании «фашистской психики» и «фашистского тела». На первомайском празднике (1 мая в фашистской Германии тоже был национальным праздником Труда!) в Берлине в 1937 году провозгласил: «Мы начали прежде всего с молодежи. Со старыми идиотами ничего сделать не удастся. Мы забираем у них детей. Мы воспитываем немцев нового рода... Мы забираем их в коллектив, а после восемнадцати лет они вступают в партию, в СА и СС, идут на заводы...»

А в 1928 году Гитлер раздраженно сетовал: «Если бы вопрос о красивом теле не был сейчас благодаря дурацким модам отодвинут на самое последнее место, то кривоногие истасканные еврейчики (выделено мной – В. С. ) не могли бы свести с правильного пути сотни тысяч наших немецких девушек. Нам нужно, чтобы наши девушки хорошо знали своих рыцарей. Нация заинтересована в том, чтобы в брак вступали люди с красивыми телами, ибо только это способно обеспечить нашему народу действительно красивое потомство».

Это еще один лихой зомбирующий выверт Гитлера: создаваемое рейхом и НСДАП здоровое, эстетичное, мужественное тело гражданина (разве не высокая задача и цель для любого социально ориентированного государства?), наделяется качеством арийской исключительности (еще одна доза в манию величия и гордыню для немца!) и при этом резко, до карикатурности противопоставляется не-арийским телам других рас, а еврейское тело объявляется ярким антиподом арийского тела и наглядным доказательством его расовой ущербности. Такая пропагандистская эквилибристика сочленения высокого и низкого расшатывала психику молодого поколения, отравляя ее этим противопоставлением. Подсознательная потенция быть выше, лучше, краше срабатывала безотказно.

Считая, что существование тысячелетнего рейха можно обеспечить лишь путем соответствующего воспитания молодого поколения, Гитлер заявлял: «Необычайно активная, властная, жестокая молодежь – вот что я оставлю после себя. В наших рыцарских замках мы вырастим молодежь, перед которой содрогнется мир... Молодежь должна быть равнодушна к боли. В ней не должно быть ни слабости, ни нежности. Я хочу видеть в ее взоре блеск хищного зверя...» В 1935 году, на партийном съезде в Нюрнберге он сформулировал воспитательные критерии нацизма не менее цинично: «Нам не нужны интеллектуальные упражнения. Знание разрушительно для моей молодежи... По нашему мнению, молодой немец будущего должен быть стройным и ловким, резвым как борзая, гибким как кожа и твердым как крупповская сталь».

Это прекрасно помогла выполнить Гитлеру в том числе и талантливейшая Лени Рифеншталь, создавшая фильм «Олимпия» с классическим изображением на экране пленительной пластики красивого, мужественного, тренированного тела – немецкого тела.

Как и во всем, захват психики молодого поколения осуществлялся не стихийно и эпизодично, а по четкой системе с приоритетами опять же фасцинирующих, воодушевляющих молодежь, поднимающих ввысь и радующих воздействий.

Прежде всего приоритетом в системе таких воздействий, выполняющих к тому же и задачу формирования здорового красивого арийского тела стал массовый спорт.

Как и во всем у Гитлера высокая идея была цинично поставлена на службу дьявольской цели: здоровое и красивое телом поколение нужно было не для радостей жизни, а как надежное, лучшее в мире тело-средство военной бойни.

Этому и служила молодежная организация «Гитлерюгенд».

Система подготовки слабомыслящего, но крепкого, «как крупповская сталь», пушечного мяса с помощью «Гитлерюгенда» осуществляла свою эффективную работу. Все существовавшие ранее в Германии молодежные клубы и союзы вошли в состав «Гитлерюгенд». Организация охватывала немецкую молодежь в возрасте от 10 до 18 лет и делилась по возрастным категориям. Младшая группа: мальчики от 10 до 14 лет - «Дойче юнгфольк» («Немецкая молодежь»); с 14 до 18 лет – собственно «Гитлерюгенд». Женская организация в составе «Гитлерюгенд»: девочки в возрасте от 10 до 14 лет – « Юнгмедельбунде» («Союз девочек»); от 14 до 18 лет – «Бунд дойчер медель» («Союз немецких девушек»).

До вступления в «Гитлерюгенд» мальчики в возрасте от 6 до 10 лет проходили что-то вроде курса ученичества в «Пимпфе». На каждого подростка заводилась «книга деятельности», в которой делались записи о его успехах, включая идеологический рост в течение всего периода пребывания в рядах нацистского молодежного движения. В десять лет после сдачи соответствующих зачетов по физкультуре, навыкам жизни в полевых условиях и по истории, препарированной в нацистском духе, он вступал в «Юнгфольк», предварительно приняв следующую присягу: «Перед лицом этого стяга цвета крови, который олицетворяет нашего фюрера, я клянусь посвятить всю свою энергию и все мои силы спасителю нашей страны Адольфу Гитлеру. Я стремлюсь и готов отдать мою жизнь за него. Да поможет мне бог!»

В 14 лет юноша вступал в «Гитлерюгенд» и оставался ее членом до 18 лет, когда призывался для отбывания трудовой или воинской повинности. По сути «Гитлерюгенд» представляла собой организацию военизированного типа. Подростки вплоть до совершеннолетия получали здесь систематизированную подготовку – овладевали навыками жизни в полевых условиях, занимались спортом, приобщались к нацистской идеологии в преддверии военной службы. Уильям Ширер, автор основательного, богато документированного труда «Взлет и падение третьего рейха» пишет: «Не раз в выходные дни мой отдых на природе в окрестностях Берлина прерывали шумные подростки из «Гитлерюгенд», пробиравшиеся сквозь заросли или перебегавшие через пустошь с винтовками наперевес и с тяжеленными армейскими ранцами за спиной»

К концу 1938 года в «Гитлерюгенд» насчитывалось 7 728 259 человек. А в марте 1939 года Гитлер издал закон о призыве всей молодежи в «Гитлерюгенд» на тех же основаниях, что и в армию. Родителей, противившихся этой мере, предупредили, что если их дети не вступят в «Гитлерюгенд», то они будут направлены в сиротские или другие дома. Пряник и кнут были эффективным методом манипулирования немцами в руках Гитлера!

«Гитлерюгенд» никогда не выполнил бы возложенной на него функции зомбирования молодого поколения Германии, если бы не использовал широко и всеохватно все то, что любят дети и что создает им радостное восприятие мира и оптимистическое насыщение их психики. Руководство «Гитлерюгенд» старалось любыми способами привлечь молодежь, организуя спортивные соревнования, туристические походы, молодежные слеты, международные встречи с членами молодежных фашистских объединений Италии и других стран. Проводились регулярные паломничества в Браунау, на родину Гитлера. Любой юноша мог найти в деятельности «Гитлерюгенд» что-нибудь увлекательное для себя, захватывающее его интересы: занятия искусством или народными промыслами, авиамоделирование, журналистику, музыку. И в первую очередь игры, спорт.

Во все это вплеталось идейное, нацистское воздействие, в первую очередь, разумеется, арийская идея. Поскольку тело молодого немца обязано было быть арийским, оно было противопоставлено неарийским телам, и в лучшую, разумеется, сторону. Раньше других ( и принципиально) было объявлено «дурным», то есть изнеженным, феминизированным, порочным , «еврейское тело». Довели молодежь до того, что она над «еврейским телом» стала похабно насмехаться. На рисунке 18-летней школьницы Евы Бауер из «Книги картинок для больших и маленьких» (Нюрнберг, 1936) изображены стройный мускулистый немец и толстый невзрачный еврей. Текст под картинкой: «Немец – гордый мужчина, который умеет работать и сражаться. За его красоту и смелость еврей ненавидит его. Что это еврей, видно невооруженным глазом, это величайший негодяй в Германском рейхе. Он думает, что он красавец, а на самом деле он так уродлив!»

Фашисты противопоставили тело германца-арийца сначала еврейскому телу, затем после «ночи длинных ножей» (30 июня 1930 г.), в которой жертвами стали бывшие сторонники Гитлера, штурмовики Рема, многие из которых были гомосексуалами (и сам Рем тоже), – телу гомосексуалистов, потом – цыган. 18 декабря 1938 года рейхсфюрер СС Гиммлер приказал «зарегистрировать в полиции всех лиц, ведущих цыганский кочевой образ жизни, и проверить их по расово-биологическим признакам». В сентябре следующего года их было решено депортировать в концлагеря. Расизм – это всегда унижение не только психолого-идеологическое, но в первую очередь телесное. Каждое «особое» тело имело и «особую» метку-фасцинацию: в концлагерях гомосексуалы должны были носить на одежде в качестве опознавательного знака розовый треугольник.

Гитлер говорил: «Я всегда придерживался того взгляда, что бокс и джиу-джитсу имеют гораздо большее значение, чем плохенькие стрелковые курсы, ибо все равно добровольческие общества в состоянии были давать своим членам только полуобразование, а не полное военное образование. Дайте немецкой нации 6 миллионов безукоризненно вытренированных спортсменов, добейтесь того, чтобы эти 6 миллионов были полны фанатической любви к родине и закалены в той мысли, что наступление является лучшей тактикой – и подлинно национальное государство сумеет в течение каких-нибудь двух лет создать из них, если нужно будет, настоящую армию.»

И такая армия была создана!

Журналист У. Шилер, своими глазами видевший успехи гитлеровской обработки молодежи, соединявшей высокое и низменное, пишет: «Все, кто в те дни путешествовал по Германии, беседовал с молодежью, наблюдал, как она трудится и веселится в своих лагерях, не мог не заметить, что, несмотря на зловещий характер нацистского воспитания, в стране существовало необычайно активное молодежное движение. Молодое поколение третьего рейха росло сильным и здоровым, исполненным веры в будущее своей страны и в самих себя, в дружбу и товарищество, способным сокрушить все классовые, экономические и социальные барьеры. Я не раз задумывался об этом позднее, в майские дни 1940 года, когда на дороге между Ахеном и Брюсселем встречал немецких солдат, бронзовых от загара, хорошо сложенных и закаленных благодаря тому, что в юности они много времени проводили на солнце и хорошо питались. Я сравнивал их с первыми английскими военнопленными, сутулыми, бледными, со впалой грудью и плохими зубами, – трагический пример того, как в период между двумя мировыми войнами правители Англии безответственно пренебрегали молодежью».

Я затронул всего лишь несколько аспектов огромной и актуальной проблемы массового зомбирования населения средствами массовой фасцинации на примере созданного и осуществленного Гитлером социально-инженерного проекта. Но и они показывают, насколько массовая фасцинация особенно в субформах может быть опасной при ее циничном применении политиками и государствами.

Массовое зомбирование – это безусловно насилие над личностью. Инструменты массовой фасцинации – искрообразующие средства массового зомбирования, разжигающие костры аномального поведения, в том числе и преступного. Мечта великого мистика Г. Гурджиева, знавшего всю подноготную коммунистического и особенно фашистского массового зомбирования, была очень высокой и одновременно прозаично практической: создать массовую технологию разрушения внушаемости человечества или, в предложенной мной терминологии, технологии массового контрзомбирования. Ему этого не удалось сделать.

Ближе всех к решению проблемы противодействия цинизму массового зомбирования стоял, как мне представляется, Сергей Чахотин, тот самый наш соотечественник, которого в Германии называли «красным Геббельсом» за его организацию мастерского сопротивления фашизму. Он видел, как искусно фашисты используют рефлекс страха и как играют на низменных человеческих инстинктах. Об этом он и написал книгу «Насилие над массами путем политической пропаганды» (La Viol Des Foules Par La Propagande Politique). Книга эта была настольной у де Голля, ее знали все государственные деятели Европы. У нас она, к великому сожалению, не переведена и не издана до сих пор

книгу «ФАСЦИНОЛОГ» можно бесплатно скачать http://www.koob.ru/sokovnin/


III. Черный пиар. Черная психика. Шизофренизация электората

(из книги "ФАСЦИНОЛОГИЯ" - можно скачать книгу целиком http://www.koob.ru/sokovnin/)

Одной из актуальнейших проблем политического коммуникативного взаимодействия в современном обществе является, на мой взгляд, политическая реклама и политическая PR-деятельность, особенно в процессах демократических выборов в парламенты и на высокие государственные должности.
Демократию можно определить как соревнование пиар-презентаций. В этом процессе все более значительно место отвоевывает театр “черного пиара”, т. е. деятельность по разрушению добрых репутаций, созданию политических зомбирующих скандалов, очернению поступков и личностей, включенных в политические структуры и коммуникации. Я назвал бы этот театр черной мошеннической драматургией в борьбе за власть.

История подобной драматургии уходит в глубь веков. Известны своим разрушительным влиянием так называемые “прелестные письма” вожаков народных бунтов всех времен и народов, представлявшие собой набор ярко фасцинативных призывов с посулами богатства и свободы. Популизм был всегда главным оружием завоевания симпатии толпы для жаждущих попасть во власть.
Во время противоборства царевны Софьи и Петра за престол Софья использовала такой “черный театр”: она попыталась убедить народ в своей способности творить чудеса. Для этого уговорили одну “знатного отца дочь вклепать в себя беснование”, т. е. стать “кликушей”. Явление кликушества в те времена было очень широко распространено. Когда же девушка “закликала” во время службы в Успенском соборе Кремля, Софья стала усердно молиться перед Владимирской Божьей Матерью и тем “исцелила ее”. На другой день весь город только об этом и говорил. С той же целью сторонники Софьи содержали на жалованье женщин, имитировавших кликушество. Когда царевна ехала в Новодевичий монастырь, она останавливалась на пути и на глазах у всех исцеляла их.
Игры эти значительно подняли авторитет Софьи в глазах москвичей, однако несмотря на это акции ее держались недолго. Петр I, разгадав нехитрый маневр царевны, приказал принародно высечь плетьми мнимых кликуш и их как ветром сдуло.

Широко известен исторический факт технологии расправы над православной церковью, которую сконструировал великолепный “черный пиарщик” В. Ленин. Он срежиссировал и запустил в общество по всем существовавшим тогда каналам слух о том, что в то время как народ голодает и умирает, попы набивают церкви золотом и жиреют. Дождавшись народного негодования, затем приступили к разгрому церкви, экспроприации церковного имущества, главным образом, конечно же, золота и драгоценностей, разрушению церковных храмов, арестам и расстрелам священнослужителей.
По сути, весь так называемый “черный пиар”, широко в России применяемый в избирательных кампаниях, а в последнее время и в конкурентной борьбе корпораций, есть в основе своей не что иное, как конструирование эффектной дезфасцинации, возбуждающей в избирателях или потребителях неприязнь и недоверие к оппонентам. Современная реклама буквально пронизана дезфасцинацией – демонстрированием эффектных картинок о несуществующих качествах товаров и услуг. В еще большей степени свойственна дезфасцинация рекламе магов и целителей с их обещаниями излечить все болезни сразу, снять порчу и сглаз, а заодно настроить тело и душу на сплошное счастье и удачу.
Не случайно некоторые авторы применяют одно из определений фасцинации как технологии “зомбирующе-чарующего массового воздействия”.

Я уже показал выше, что возможна дезинформация, осуществляемая методом шоковой фасцинации. Так, метод “психологического шока” удачно применяли еще в Первую мировую войну. Пресса буквально “бомбила” массовое сознание статьями о жестокости солдат кайзера. Изуверские картины должны были вызвать ненависть ко всем немцам. Вот несколько примеров, почерпнутых из статьи Р. Зульцмана “Пропаганда как оружие в войне”. Всю мировую прессу обошла ложь об отрубленных солдатами детских руках. Для католиков была придумана легенда о распятии католических священников: их якобы подвешивали к колоколам. Самой “гнусной и одновременно самой действенной ложью” стало сообщение о том, что немцы перерабатывают трупы солдат, своих и чужих, на стеарин и на корм для свиней. Общественность негодовала. Для Китая это сообщение стало формальным поводом для вступления в войну на стороне Антанты. Заметка о том, как кайзер добывает жир из трупов солдат, раздула пламя ненависти среди американских граждан и среди народов других цивилизованных стран. Совершенно нормальные люди, узнав об этом, сжали кулаки и бросились к ближайшим бюро по вербовке в армию.
Вот другой исторический пример манипуляции общественным мнением, который привел Томас Карлейль: “В мае 1750 года полиция, проводя очередную чистку, решила заодно забрать и детей некоторых уважаемых лиц, надеясь получить за них выкуп. На площади стали собираться возбужденные толпы народа, слышались дикие крики обезумевших матерей. Многие тогда поверили отвратительной и нелепой басне, будто доктора прописали одной важной особе принимать ванны из детской крови, чтобы восстановить собственную, испорченную развратом” (см.: Карлейль Т. Французская революция. История. М.: Мысль, 1991).
Геббельс – всего лишь эпигон, применивший “давно забытое старое”, когда постулировал для германской пропагандистской машины принцип “грандиозности лжи”

Робер Эскарпи в романе “Литератрон” придумал для своего героя-плута “литератрон” – красивую и звучную пустышку, с которой тот оболванивал избирателей. После краха литератрона, плут начал придумывать новую игрушку – позиохлотрон. Плут Робера Эскарпи знает, что он плут и находит себе оправдание: такие, как мы, нужны, чтобы людям не было… скучно (Эскарпи Р. Литератрон. М.: Молодая гвардия, 1966). Позиохлотрон – замечательно! М. Г. Ярошевский применил сходный термин, описывая особенности зомбирования на российском телевидении, – “охлотелесуггестия” (см.: Ярошевский М. Г. Охлотелесуггестия. // Вопросы психологии. 1994. № 3). К.Лоренц, опираясь на М. Эриксона, предполагал существование особого человеческого типа, которого можно назвать “охлотроп”, настолько он суггестивен (Лоренц К. Восемь смертных грехов цивилизованного человечества. М.: Республика, 1998). А охлопиар по зомбированию пенсионеров в России в ходе избирательных кампаний всех уровней стал уже давно азбучной технологией.
Многие политтехнологи России, занимаясь гораздо более откровенным, чем герой Р. Эскарпи, плутовством, притворяются, что они не какие-то там плутишки, а профессионалы-политологи (!) и политтехнологи (!!). И учат – даже и не замечая, что учат, – плутовству. Как это выглядит, можно подробно прочитать в популярных руководствах по политическому манипулированию и так называемому социальному программированию (аналог – НЛП, нейролингвистическое программирование).

В одном руководстве по практике PR в политике и предвыборных кампаниях, которое я вначале принял за сатиру, но при чтении выяснилось, что это труд вполне серьезный и с серьезными намерениями, черным по белому напечатано под заголовком “Нагнетание ужаса” вот такое: “Есть такой прием – японская слежка. Это когда на перекрестке рядом с вами тормозит автомобиль, а в нем сидят три рослых парня в черных очках и внимательно на вас смотрят. А если вы еще вечером обнаружите за coбoй хвост, а у подъезда странную машину, а еще и окажется, что в замке кто-то покопался, то тремор будет полный. В этой ситуации и при частых жалобах руководители кампании, отвечающие за своих людей, предпринимают дополнительные меры безопасности. Живут в куче, тратят бабки на сопровождение и охрану и думают только о безопасности, ходят тройками и проч. А всего-то надо закрепить за их штабными пару десятков студентов-ходунков да пару-тройку машин, пусть три дня потреплют нервы, а им шухер будет на месяц.
Можно еще повеселиться, используя всякую мистическую чепуху, например, возле квартир, где живут штабные, пролить лужу бычьей крови или просто кровавую дорожку, обновляемую каждый день, чертить. Можно подбрасывать дохлых кошек и крыс, просто тухлое мясо и проч. – все это есть на рынке. Очень действует на нервы (последний абзац – шутка)” (Матвейчев О., Новиков В. Предвыборная кампания: практика против теории. Екатеринбург: Изд. УрГУ, 2003, с. 68). Если последний абзац и шутка, то какая-то, мягко говоря, болезненно-странная, тем более один к одному повторяющая суть предыдущего нешуточного абзаца. Или вот еще один совет под заголовком “Подрыв инфраструктуры”: “Если периодически отключается электричество, если постоянно виснут компы, если заняты или отключены телефоны – работать невозможно. Тут можно и диверсии соответствующие устраивать. Например, с компьютерной сетью. Существует масса способов. Например, зашел человек в штаб, оставил секретарю дискетку, дескать, передайте вашему начальнику, Петров просил занести. Тот, недоумевая, почему Петров не предупредил заранее, вставляет ее в комп, и всей сети кранты. Есть и обычные хакерские способы уничтожения сетей. И не верьте тем, кто говорит, что все защищено надежно. Пентагоновские сети по несколько раз в день хакают, что уж говорить о наших штабных сетях. Хорошие специалисты за пару тысяч долларов (и столько же премиальных) сделают все в лучшем виде” (там же).
Авторов, по всей очевидности, уже давно засосала субфасцинация великой роли политтехнологов-гуру в избирательных кампаниях, о чем свидетельствует форма книги-поучения и языковой стиль с “бабками”, “крантами” и “шухером”. Вспоминается остроумное замечание Фазиля Искандера: “...Нравственно здоровый человек сам никогда мысленно не вторгается в область аморальных комбинаций. Поэтому он крайне наивен в этой области. Такой человек, узнав, что некий политический деятель при помощи такой-то сложной манипуляции человеческими страстями добился власти, хотя и осуждает аморальность этих манипуляций, одновременно может испытывать и некоторое уважительное восхищение:
– Мне бы такое никогда в голову не пришло!
Тем самым как бы частично признавая недоразвитость своей головы” (Искандер Ф. Стоянка человека. 1979). Недоразвитость недоразвитостью, но при феномене “готовности верить”, о котором я говорил выше, создается база для массовой шизофренизации.

Другой политтехнолог из Екатеринбурга (так он себя представил), пожелавший остаться анонимным и очевидно из-за анонимности разоткровенничавшийся, написал мне по поводу моих критических выступлений в прессе письмо каллиграфическим почерком на шести листах формата А4 в клеточку (возможно у него не было своего ПК). Наряду с выпадами в мой адрес, он выразил и такие максимы (см. фото), которые я и привожу здесь только для того, чтобы показать, насколько засасывает экстремальная фасцинация в политконсалтинге, насколько близки эти “профессионалы black-пиара” к “нагнетанию ужаса” и более опасным проделкам с общественным сознанием. Точно так же, как глупость не есть отсутствие ума, а только такой ум, погружение в “black-pr” не есть отсутствие нравственности, это такая соединенная с психопатическим воображением и анонимностью нравственность (“черный” пиар всегда анонимен, неанонимный, открытый пиар – это критика).
30 августа 2005 г. на столбах, стенах и заборах Екатеринбурга по ул. Малышева появились объявления такого содержания: “Дискредитация. Устранение конкурентов. Телефон (указан телефон)”, “Стратегический шпионаж (телефон тот же)”, “Выполним любой PR (телефон тот же”). Все три объявления выполнены изящно в небольшом формате и с фирменной эмблемой. Понятно, что объявления эти представляют собой спланированную акцию-провокацию по дискредитации этой самой фирмы. Я привожу их как живое свидетельство не только изобретательности “профессоров черного пиара”, но и тех клише, которые распространены в их среде: “шпионаж”, “устранение конкурентов методом дискредитации”... Точно по цитированному выше популярному руководству.

Б. Малиновский, анализировавший досконально процессы магии у примитивных племен, пришел к выводу, что “на всякую магию существует своя противомагия. Если, как мы показали, магия рождается из сочетания упорного желания человека со своенравной прихотью случая, то каждое желание, положительное или отрицательное – каждое “хочу” и каждое “не хочу” – должно иметь свою магию. Во всех своих социальных и вселенских амбициях, во всех своих стремлениях добиться счастья и завоевать благосклонность судьбы человек действует в атмосфере противодействия, соперничества, зависти и недоброжелательства. Ибо удача, собственность и даже здоровье - вещи соизмеримые и сопоставимые, и если ваш сосед имеет больше скота, больше жен, больше здоровья и больше власти, чем вы, то вы чувствуете себя превзойденным и униженным. И такова уж натура человека, что он испытывает от чужих неудач столь же острое удовлетворение, как и от своих успехов. Этой социологической игре желания и “противожелания”, амбиций и враждебности, успеха и зависти соответствует игра магии и “контрмагии”, или же магии белой и магии черной” (Малиновский Б. Магия, наука и религия. М. 1998).

Черную пиар-магию можно рассматривать как снежный ком, несущийся под гору в политической борьбе амбиций, маний и престижа. Любой черный ход специалиста по black-пиару с неизбежностью рождает ответный ход такого же наполнения. Увы, таковы особенности страстной и во многом экстремальной политической борьбы. Итогом черных технологий становится то, что многие социальные психологи называют массовой шизофренизацией электората. Кажется, наступила пора говорить уже и о массовой шизофренизации общественного сознания в целом.

Разум слаб, чтобы противостоять массовой фасцинации и субфасцинации. И это становится одной из острейших проблем общества, социальной психологии и политологии.


см. сайты В. Соковнина:

ФАСЦИНОЛОГИЯ


ФАСЦИНОЛОГ

следующая страница >>> 1c. 2c. 3c. 4c. 5c. 6c. 7c. 8c. 9c. 11с. 12с. 13сзаключительная

на главную

Copyright © 2005-2011 В.Соковнин
Создан 20 сентября 2005 Последнее изменение: 9 ноября 2011